Поздно вечером старейшина Воик призвал к себе воеводу Радка и долго о чем-то шептался с ним. Вольга не слышал, о чем. Только какие-то непонятные обрывки доносились:
– И чтоб сруб был, как у настоящего колодца. И еще колодец прикажи изготовить, какой уже есть из глубоких. Опустите по кади в каждый колодец да землю вокруг притопчите… Дружинников отбери самых верных, чтоб не проговорились о тех колодцах ненароком…
Уже засыпая тревожным и полуголодным сном, слышал Вольга, как говорил старейшина что-то про мед и сыту[64] медовую, про болтушку из муки. И еще про то, что мы, белгородцы, силу из земли черпаем, а потому, сколько б ни стояли находники под стенами города, русичам не умереть…
Старейшина Воик говорил еще что-то отцу Михайло, будто напутствовал его куда-то, но Вольга больше ничего не разбирал. Он спал у теплой стены за очагом, ему снилась медовая сыта и мучной кисель. Вольга пил и ел, до полной сытости хотелось наесться ему, но сытость все не приходила.
Они думают-то думушку заединую, Заедину ту думу промежду собой.
Дубовые ворота крепости, издавая сухой и протяжный скрип, начали медленно раскрываться.
Раскрывались ворота, и медленно раздавался вширь вид на излучину реки, наполненную туманом, белым и рыхлым, как пена парного молока. А за излучиной, на западе, в дымке раннего утра и печенежских костров, виднелись бледно-зеленые, с голубизной, лесистые холмы.
Кузнец Михайло – в шелковом корзне голубого цвета, подаренном некогда князем Владимиром за славно сделанную кольчугу, – шагнул в ворота, чтобы выйти из Белгорода, но сердцем он был все еще там, в родной избе, среди семьи, которую оставил.
– Семьи оставили по доброй воле, а назад вернуться – это уже будет в воле печенежского кагана, – тихо проговорил Михайло. И снова от этой мысли заломило в висках. В висках ломило у него и рано поутру, когда, так и не уснув за ночь, он, едва только обозначился рассвет за слюдяным оконцем, поднялся на ноги. У стены, на широкой лавке, с закрытыми глазами, словно неживая, лежала Виста. Михайло выпил холодной воды, потом черными от копоти и шершавыми от железа пальцами прикоснулся к худой, словно дет ской руке жены.
– Мне пора, Виста.
Она повисла у него на шее и ткнулась лицом в грудь: сквозь рубаху Михайло почувствовал ее слезы. Он неловко обнял жену за плечи и попросил:
– Ты не плачь, Виста, не плачь. Бог не допустит гибели нашей.
Старейшина Воик поднялся со своего ложа, недвижно стоял у очага, будто белый призрак. Михайло сказал ему:
– Ты бы лежал, отче. Тебе покой теперь нужен, столько ведь сил отдал людям…
– Нет мне покоя, Михайло. Схоронил я его на дне колодцев моих. Страшусь одного: вдруг печенеги не поверят нашей хитрости? И Белгород не спасу, и тебя подведу под меч ворогов!
– О том не казнись, отче, – успокоил Михайло старейшину. – Иного пути нет, последний пытаем. Что принесет – тому и быть.
Михайло прошел к лавке, где лежал Янко. Прикоснулся ладонью к горячему и потному лбу, спросил:
– Спишь ли, сыне?
– Нет, отче, бодрствую, – ответил Янко и повернул голову влево, чтобы видеть уходящего отца.
Во дворе Михайлу уже ждал ратай Антип. Он спал с женой под телегой, а дети на телеге, с головой укрывшись серым рядном. По краю рядна, где выходило теплое дыхание, серебрились полосы измороси – свидетель прохладных уже ночей.
Старейшина Воик проводил Михайлу до калитки, шел рядом и наказ последний давал:
– Будешь стоять перед каганом, держись так, будто за тобой вся сила земли Русской. Эта сила пусть и питает тебя, а не надежда на хитрость. Любую хитрость разгадать можно. Важно – что за ней!
Простился Михайло со двором своим, а когда раскрылись ворота, мысленно простился и с Белгородом и под гул сторожевого колокола с иными заложниками-посланцами пошел к печенегам.
Услышали находники удары колокола и, бросив утреннюю трапезу, кинулись седлать коней да за луки с колчанами браться. Не зря гудит колокол и не зря настежь ворота растворились – видно, обезумевшие от голода русичи решились на смертную сечу.
Но что это?
Не в бронь одетые дружинники вышли из ворот, а толпа бородатых горожан, и впереди в голубом корзне шел статный широкоплечий муж.
«Не сам ли князь Руси идет из Белгорода к нам?» – подумали те, кто видел русичей, спокойно сходящих по крутому уклону.
Сойдя, посланцы повернули влево и чуть холмистым полем направились к печенежскому стану.
По правую руку от Михайлы шел Ярый – не память, а свидетель походов смелого князя Святослава, того, кто крепкой рукой изрядно тряхнул коварного грека, и Русь при нем возвеличилась. Рядом с Ярым шел торговый муж Вершко, по земле ступал важно и степенно, как и подобает ходить мужам торговым. А дальше шли Згар с дружинниками.
Шли русичи сильные, уверенные. Згар тяжело ступал за спиной Михайлы короткими ногами, размахивал веткой отцветающег о уже чертополоха. Сорвал его возле белгородского вала; колюч, да не из-под печенежских ног.
