Кэл был захвачен врасплох. Хотя полицейский и хотел откровенно поговорить с ним в чистилище мрачного бара, Кэл отнесся к этому всего лишь как к симптому усталости старого служаки, столкнувшегося с трудным случаем: вроде как посетить исповедальню, прежде чем снова отправиться самому решать свои проблемы. А чем больше новых подробностей Кэл узнавал об этом деле, тем сильнее ему хотелось с ним завязать. Изучение «городского примитивизма» выглядело привлекательной абстрактной идеей, но тогда он еще не задумывался о том, что ему самому придется принимать участие в расследовании целого ряда диких и страшных убийств. Допустим, ему удастся все же отыскать какую-то важную информацию, но не станет ли он сам тогда мишенью для убийц? Сейчас не время ему заниматься чем-либо опасным. Крис нуждался в нем, у него ведь никого нет, кроме отца.
И к тому же Крис тоже для него все, что у него есть, подумал Кэл. Не может ли случиться так, что попытка раскрыть убийства детей подвергнет его собственного сына какому-то дополнительному риску? Риску стать…
Эта мысль была настолько чудовищной, что он не позволил ей оформиться до конца. Он отпил глоток из своего стакана и начал перебирать в уме предлоги, чтобы отказаться от своего собственного предложения и извиниться перед Мактаггертом.
И все же он этого не сделал. Он продолжал взвешивать, что важнее — опасности, которым могут подвергнуться он сам и его сын, или нечто иное — знание, которое он мог бы получить в качестве награды за смелость. Предположим, что человеческое жертвоприношение было совершено — не как всплеск безумной религиозной одержимости, но по заранее обдуманному плану, не однажды, а несколько раз, не сумасшедшим-одиночкой, а общиной истинно верующих, богобоязненных людей Суметь понять, как такое могло произойти, значило сделать прорыв в самую сердцевину темной стороны человеческой природы.
Мактаггерт пристально смотрел на него, ожидая ответной реакции. Затем снова заговорил:
— Ты знаешь, Кэл, — знакомые, наверное, так тебя зовут, не могу вообразить, что они называют тебя Кэлвином, — я ведь и в самом деле могу воспользоваться твоей помощью. Эти дела с Вуду, которые мы расследуем, — этот культ не просто какая-то религия. Это больше похоже на… на некое тайное общество. Вроде того, каким была мафия лет тридцать тому назад. То здесь, то там находят трупы, и невозможно схватить за руку, кто это сделал. Никогда. То же самое с этой Сантерией. Мы знаем, что она существует, и мы можем найти массу людей, которые к ней принадлежат, группы по сто и больше человек, которые регулярно собираются и служат своим богам. Такие группы называются «семьями» — даже это совсем как в той чертовой мафии. Но совершенно неважно, что именно мы знаем. Когда мы пытаемся собрать в целостную картину все, что мы знаем, то не видим ничего, кроме тумана. Здесь даже языковый барьер не дает нам проникнуть внутрь этого сообщества.
— Но разве в полиции нет испаноязычных сотрудников? — спросил Кэл.
— Конечно, есть, двое непосредственно мне подчинены. Но с того самого времени, как стало понятно, что у нас на крючке, все наши латиноамериканцы избегают участвовать в этом расследовании. Они боятся. И порой мне самому бывает страшно.
— Боятся чего?
Мактаггерт взял свой стакан, но, увидев, что он пуст, обернулся к бару, как будто хотел заказать еще. Но промолчал и через несколько секунд снова обратился к Кэлу:
