Ландерс начал браниться по поводу того, что из всех сил охраны правопорядка только его организация смогла хоть что-то сделать для того, чтобы ограничить крайности отправления культов.
— Это прискорбно, — сказал он, — Раз это религия, то, видишь ли, не по-американски поднимать вокруг этого шум. У нас даже нет ни одного закона, направленного против жертвоприношений животных. Единственное, за что мы можем их прижать, — это за разведение скота в жилых помещениях, ну, знаешь, санитарный кодекс.
ОЗЖ, сказал Ландерс, попыталось найти руководителей различных вудуистских культов, надеясь прекратить злоупотребления в отношении животных, убедив этих лидеров научить своих последователей более цивилизованным формам религиозной практики. Но добраться до главарей оказалось невозможно: огромное большинство верующих понятия не имеет, кто их вожди, а те немногие, кто это знают, хранят это знание в тайне от непосвященных как некий священный секрет.
— Насколько мне удалось выяснить, — рассказал Кэлу Ландерс, — в городе имеется два или три верховных жреца. Их называют особым словом — «бабалао». Фокус в том, что хозяевами представления являются именно они. Но поскольку мы не знаем, кто они, то мы не можем с ними связаться. Нет способа остановить это все, потому что никто не признает себя ответственным.
Они продолжали ждать в машине прибытия полиции. В убогом коричневом доме напротив не было заметно признаков чьего бы то ни было присутствия. Он был столь безжизненным на вид, что казался нарисованным на театральном заднике.
— Трудно поверить, что там полно животных, — скачал Кэл.
— О, можете поспорить на собственные яйца, они там, — ответил Ландерс. — Если бы мы находились с подветренной стороны, когда дует бриз, то от запаха у вас бы носки слетели.
Кэл внимательно смотрел на дом.
— Мистер Ландерс, — неторопливо проговорил он, — как по-вашему, можно ли предположить, что эти люди способны также совершать человеческие жертвоприношения?
Ландерс поджал губы и надвинул на лоб свою панаму. Он выглядел так, как будто обдумывал что-то не более серьезное, чем шансы фаворита на очередных бегах.
— Я слышал об этом, — сказал он наконец. — Все это Вуду — такая дикая муть, что поневоле начинаешь задумываться: где та черта, которую они никогда не переступят? Но из того, что я слышал, выходит, что они не могут это делать.
— Не могут?
— Это официально запрещено, — сказал Ландерс.
— В отличие от большинства убийств, — съязвил Кэл.
— Нет, я имел в виду теми парнями, что наверху, — пояснил Ландерс. — Самими бабалао.
— Откуда вы почерпнули эту информацию? — недоверчиво спросил Кэл. Откуда Ландерс мог знать, в чем состояла официальная догма, если никто из не входящих в узкий круг доверенных лиц не знал, кто отдает приказы?
— От того парня из «Таймс», — ответил Ландерс, — который написал заметку, да вы ее и читали. Он проделал небольшую работу по поиску источников и рассказал мне о большом сборище в Гаване в 1940 году, конвенции всех верховных жрецов вудуистских культов. Вроде бы они собрались там, чтобы привести свою политику в соответствие с требованиями времени — ну, как наши кардиналы собирались в Риме пару лет назад, — и одно из главных решений, принятых на этой встрече: больше никаких человеческих жертвоприношений. — Ландерс покачал головой и щелкнул языком. — Какие прогрессивно мыслящие люди, а? Они наконец решили, что приносить в жертву людей — это заходить слишком далеко… И когда — уже в 1940 году!
Позади них внезапно раздался автомобильный гудок. Подъехала полицейская машина. Полицейский за рулем показал жестом на дом напротив. Ландерс высунул руку из окна и утвердительно махнул рукой, затем повернул ключ зажигания.
— Вы просто войдете в дом? — спросил Кэл. — Без всякого плана?
— Я присутствовал при обысках на территории этого полицейского участка раз шесть, и с теми же фараонами, — ответил Ландерс. — Они знают, что им делать.
Две машины двинулись вниз по улице и въехали на подъездную дорожку к коричневому дому. Их прибытие мгновенно вызвало движение внутри. Кэл увидел, что темная ткань, которой было завешено одно из окон на первом этаже, слегка отодвинулась в углу окна, и на секунду там промелькнуло чье-то лицо. Ткань упала снова, и изнутри раздался голос, громкий, жалобно вопящий:
— Мама! Мама! — Словно ребенок, ушибший колено, искал ласки и утешения. Однако это был мужской голос, низкий, в нем слышалась такая же мольба и беспомощность.
Они вышли из машины. И тогда Кэл почувствовал запах — едкую вонь зверинца.
Ландерс дал Кэлу и двум полицейским подняться по ступенькам крыльца перед ним. Запах стал гораздо резче.
— Фу! — хмыкнул один из полицейских, сморщив нос. Он выглядел, как ветеран, с морщинистым лицом и прядями седых волос на висках. Второй полицейский, намного моложе, был, наверное, новичком.
Ветеран постучал в дверь.
— Разве не должен один из них прикрывать дом сзади? — прошептал Кэл Ландерсу.
Ландерс покачал головой.
