У меня, живущей вместе со всеми белгородцами в состоянии постоянной собранности, готовности к ударам с неба, грохоту наших пусков, к разрушениям и лишениям, возникает недоумение и удивление несвоевременностью и гротеском расслабленного пофигизма бездумия…
Да ведь Курск тоже на линии огня, если ВСУ применит натовские дальнобойные ракеты… Как отреагирует вся эта ухоженная и по-детски беспечная толпа столь фестивального вида?
Готовы ли они морально?
Знают ли они о нас?
Тех «нас», кто в каких-то 180 километрах от них в Белгородской области прикидывает серьёзно и напряжённо: стоит ли сгонять в магазин — или подождать более безопасного момента?
Думают ли они, сопереживают ли нам?
Я не говорю о тех из нас, кто сжался в непереносимом горе, потеряв близкого человека, ребёнка, мать, мужа, жену, кто сидит у постели раненого бойца, родственника, кто не может жить в полуразрушенной квартире или вовсе потерял жильё… работу… веру в будущее.
Я сейчас говорю о более благополучных и удачливых из нас, кто не понёс потерь, а просто не спит ночами под тревоги рёва и грохота, кто ходит на работу и выпускает продукцию для всей России, кто работает на заводах и производствах, на полях и агрофермах, получая в награду лишь удары атакующих БПЛА ВСУ, о тех, кто, крякнув и сплюнув горечь в сторону, пинает в досаде спущенное колесо своей пробитой осколками автомашины, кто, получив очередной счёт за жильё, зло раздумывает: платить или нет за вывоз ТБО, который не производится надлежащим образом с зимы, тех, кто собирает и отвозит на своей машине «гуманитарку».
Отвозит куда? Да тут совсем рядом — на горячий и бушующий взрывами фронт.
Ага, вот и аптека, цель моего вечернего променада!
В прохладном уюте, успокаивающе пахнувшем лекарствами, нет никого. Я одна… Нет, нас двое: я и провизор, красивая «домашняя» девочка, глядеть — не наглядеться на её тонкие черты, мастерски чуть тронутое макияжем личико, на её нежные ручки, ухоженные прозрачные пальчики…
— …и мне ещё вот это. Спасибо.
— Это всё?
Вопрос застал меня врасплох, нет, не всё! Мне хочется узнать, о чём ты думаешь, боишься ли ежеминутно, что вся твоя хрупкая и утончённая жизнь, твой уютный уголок существования зависит сейчас от отваги и крепости духа ожесточённых битвой, замученных неприкаянной жизнью грязных ребят, в крови, в пыли… от добровольных их помощников, ежедневно везущих собранные «с миру по нитке» лекарства, еду, одежду, средства личной гигиены, миниРЭБы и всё-всё прочее, без чего сражаться нельзя, но чего МО не обеспечивает… пока. Поэтому вдруг и бухнул на пол неловкий, неуместный вопрос:
— А вы знаете о том, что рядом: о Белгороде, Шебекино?
Вижу удивлённо вскинутые удивительно красивые брови…
— Нет, а что там?
— Там взрывы, гром, смерти, там война…
— Нет, я знаю, что у нас в Коренево были разрушения.
— Я вот из Шебекино… Вы понимаете, и Курск недалеко, но пока что мы прикрываем вас. Принимаем огонь на себя…
Вспыхнуло высокомерное непонимание, даже раздражение.
— Так почему же вы не уезжаете? Почему сидите там, под огнём? Уехали бы.
— Но нас никто не ждёт, нигде не ждут, у нас нет статуса беженцев, у нас государство не выдаёт сертификаты на жильё, чтобы мы могли приобрести взамен иное и в ином месте… У нас не введён режим ЧС с его привилегиями. Даже и сегодня. Уехать… а жить на какие деньги?
Повела плечом, отводя мой «глупый» вопрос в сторону.
— Так работайте…
Однотипная методичка, накрепко вколоченная в то, что сходит за ум жертв ЕГЭ, лишённых преимуществ анализа и синтеза результатов оного: уезжайте и работайте, а нас не отвлекайте своими проблемами. Вы там — одно, а мы здесь — совершенно другое дело.
Пытаюсь разорвать закреплённую либер сайтами связь синопсисов в мозгу собеседницы.
— Так как же работать пожилому на пенсии с букетом заболеваний и без жилья?
Нет, напрасно, предохранитель вырубает перегревшуюся цепь. Пустой взгляд в ответ.
— Спасибо за беседу, простите, отвлекла вас…
— Ничего.
— До свидания.
— Всего хорошего.
Какая милота… но отчего рыдания безнадёги вцепились в горло?
Что нового я узнала в Курске? Разве только то, что в здешних больницах пациенты VIP вовсе не белгородцы, а пленные ВСУ или украинские беженцы?
Что мой знакомый с детства, ныне врач-хирург, оперировал того садиста, который стрелял по нашим попавшим в пылу боя в плен солдатикам. Раненым он стрелял по коленкам, чтобы наверняка искалечить — и при этом как можно больнее.
Что лечили его на совесть в городской больнице, что лежал он в отдельной палате, а караулили его день и ночь наши особые охранники, что ничего он не боялся, только нагло посматривал свысока да поплёвывал сквозь зубы.
А вот другие пленные ВСУшники, лежавшие в больнице, боялись, всё ждали чего-то, просто тряслись от страха.
Что предприниматель-ресторатор, по доброте душевной так горячо первоначально принявшийся за кормёжку беженцев с Украины, согласившийся принимать от государства всего 400 рублей в день на прокорм одного человека:
— Да ладно, сам доложу, сколько нужно будет! — отчего-то потом остыл и отошёл в сторону:
— А они мне — опять эта курица! И всё — в мусорку!
