«30.11.66 г. Колечка! Я очень рада, что несмотря на все, ты не сердишься на меня. Я всегда знала, что ты умный парень. Сейчас я еще более стала сознавать, какими неповторимыми были наши школьные годы. Поэтому было бы очень несправедливо, ежели ты обидишься на меня из–за каких–то деревенских парней. Кстати сказать, здесь нет ни одного такого, каким я представляю себе Друга. Причем с большой буквы. А с Петей мы поссорились. И навсегда. Дело вышло до удивительности просто. Позавчера мы снова собрались у Ларисы отмечать день рождения. Ее мать опять была в ударе… Все поговаривала, что Лариса ее молодость. У Ларисы же лицо круглое, а губы полные и красные, точь–в–точь мать!.. Так вот, тетя Нина вздумала по–настоящему сосватать мне Петю. А он, нахал, все взял да воспринял всерьез… Может, думает, я столь легкомысленная дева, что выскочу за него замуж в семнадцать лет? Я взяла да дала от ворот поворот. Пусть знает свое место… А в принципе, день рождения Ларисы проскочил нормально. Правда, Лариса слегка перебрала, но это мелочь. В такой день можно… Все же девушке исполнилось восемнадцать лет! У нее по жизненно важным проблемам голова варит по высшему разряду… Про тебя говорит, что ты парень ловкий. Мол, в жизни устроился неплохо… В двадцать один год уже станешь инженером. А значит, и женихом желанным. Такого, мол, примут в любом доме… Я согласна с ней лишь отчасти. Что толку, ежели человек будет иметь профессию и образование, но плохой характер? Или еще хуже, не нравится девушке? А Лариса утверждает, что инженер есть инженер. И, мол, его «примут» в любом случае — плох он или хорош. Сейчас, мол, не девятнадцатый век, когда охали и ахали от любви, а гудит двадцатый, атомный век. А может, она и права? В общем, не знаю… В жизни столько сложного — даже умный не разберется с ходу. Не то что я… Да и куда мне, собственно, лететь сломя голову? Замуж? Глупости! Нет у меня подобных планов… А вот с девчатами собираюсь в Ленинград. Если эта мечта осуществится — напишу оттуда. Пока. Валя».
«11.12.66 г. Здравствуй, Валечка! Прочитал твое письмо и очень рад за тебя. Все же хорошо ты разбираешься в обстановке… Даже удивляюсь, как ты, не в пример другим, глубоко рассуждаешь. Можно подумать, тебе не семнадцать, а двадцать пять лет… И верно говорил наш физик, Лев Федорович, что девушки своих сверстников по своему развитию опережают лет на пять, а то и больше… Одобряю твое решение насчет Пети. И не потому, что тем самым освобождаюсь от «конкурента», а только потому, что это лучше для тебя. А в принципе, я хотел бы, чтобы в жизни ты была счастливой… Хотя кто его знает, где оно, это счастье? Недавно я начал знакомиться с серьезной философией. Ее еще мы не проходим — это будет где–то на втором курсе. Но интересный предмет, черт возьми. В нем есть ответы на многие интересующие нас вопросы. Например, на то, в чем смысл существования человека, что из себя представляют Время и Пространство. Прочтешь очередной раздел, и тебе становится легче. На жизнь начинаешь смотреть несколько иначе… А так мои дела подвигаются нормально, учеба продолжается по–прежнему. Во дворе давно установилась зима. Морозы достигают двадцати пяти градусов. Особых новостей пока нет. До свидания. Коля».
Глава девятая
Студенческие дни Коля коротает в еще не старой, добротной комнате с объемным окном на скверик. По бокам стен и возле крепких отопительных батарей здесь надежно спят железные замшелые кровати, что летают во сне по синим и далеким просторам, вдыхая в себя изумрудный воздух заснеженных гор. А в середине комнаты царственно стоит стол, накрытый старой и изношенной клеенкой и с удивительной стойкостью сторожит тумбочки, что приданы каждому студенту. На этих тумбочках наблюдатель наверняка бы засек и кучи книг, и столбы конспектов, а внутри них — еще и хлебные куски на пресловутый «черный день».
Завидный порядок во всем хранит лишь Коля Дулаев. Даже постель он заправляет ловко: после крепких рук шахтера она «звенит, как натянутая струна». Разом не стерпел Дулаев, глядя, как Коля собственную постель собирает плохо и неумело. Он резво подскочил к худенькому парню, отстранил от дела и постель собрал так, что Коля до вечера не притронулся к ней рукой — до чего лежала она ладно да в порядке.
