Шервуд Андерсон — один из наиболее выдающихся американских новеллистов XX века.Творчество Андерсона, писавшего в разных жанрах, неоднородно и неравноценно. Своими рассказами он внес большой вклад в прогрессивную американскую литературу. На отдельных его произведениях, в особенности романах, сказалось некоторое увлечение разного рода модернистскими тенденциями, уводившими его в сторону от реализма.
Я вышел из здания аукциона на Пятой авеню. Падал снег. Только что я видел, как за двадцать тысяч долларов было продано полотно Блекфута. Рэмзи, знаток картин и коммерсант, подошел к моему приятелю Трайкапу, который стоял возле меня, вертя в руках тросточку, и обратился к нему с краткой речью. Трайкап, как некогда Блекфут, был подающим надежды художником. Блекфут, надо вам сказать, сошел с ума, и его запрятали в какую-то больницу вдали от Нью-Йорка. Рэмзи тронул Трайкапа за плечо и заговорил доброжелательным тоном. Я не мог этого вынести. Мне стало тошно от его слов.
— Расправьте плечи, дружок, — сказал Рэмзи. — Дышите глубже и расправьте плечи.
Я отправился из Пятьдесят восьмую улицу и пригласил одну знакомую пообедать со мной. Это была впечатлительная девушка аристократической внешности, приехавшая откуда-то с Запада, и мне хотелось причинять ей боль. Я представлял себе, как я расскажу ей историю Блекфута и как исказится ее выразительное лицо. В моем желании причинить боль такой милой девочке была некоторая извращенность, как есть извращенность и в том, что я хочу увидеть историю Блекфута напечатанной. Я хотел бы причинить боль многим людям.
В тот вечер, когда была продана картина, мы с моей знакомой вошли в ресторан. Его владелец приблизился, чтобы взять у меня пальто. Седой человек со слащавым лицом, похожий на Рэмзи.
Он положил руку мне на плечо.
— Вы начинаете горбиться, мой друг, — мягко зажурчала его речь. Выпрямьтесь! Надо приучить себя дышать глубоко и держаться прямо.
Я не ударил этого человека, может быть оттого, что у меня сильно задрожала рука. Я только вырвал у него пальто и выбежал на улицу. Девушка выбежала за мной.
— Убирайтесь к черту! — крикнул я владельцу ресторана. Мне хотелось крикнуть это всем тем дрянным людишкам, которые свели с ума великого Блекфута, выкрикнуть перед ними то, что я сейчас расскажу вам.
Как я и предвидел, рассказ огорчил мою приятельницу. Надеюсь, он огорчит и вас.
Двадцать лет назад Блекфут был бедным художником и жил в Нью-Йорке. В этом нет ничего особенного, но он, видите ли, был настоящим художником, а в этом уже есть нечто особенное. Он был женат на дочери содержателя прачечной и жил в том клубке улиц нижнего Мэнхеттена, который известен под названием Гринич-вилледжа.
Я не стану говорить о том, как бедствовал Блекфут. Это было ужасно, но дело не в этом. Комфорт и обеспеченное положение иногда не менее ужасны. Как бы то ни было, он жил в крошечной дешевой, темной квартирке; под ногами у него копошились ребятишки, число которых все увеличивалось, беспорядок и грязь окружали художника.
Блекфут был худой, бледный человек лет тридцати, очень сутулый. Несомненно, ему следовало бы расправить плечи и дышать глубже. Это хорошее правило для всякого, кто женится на дочери содержателя прачечной, на девушке, созданной для того, чтобы рожать детей, и живет с ней в Гринич-вилледже, на окраине Нью-Йорка.
Однажды Блекфут написал картину. В мрачное февральское утро он принялся за работу, и случилось что-то удивительное. Из хаоса родилась гармония. Его кисть прямо-таки пела, скользя по холсту. Он работал весь день и половину следующего, и душа его радовалась.
Он забыл об окружавшей его неприглядной обстановке и весь отдался работе. В этой картине было все — цельность, простота, движение и то загадочно неуловимое, что отличает подлинные произведения искусства, чистая лирическая красота.
Неудивительно, что, когда работа была закончена, Блекфут проникся уважением к себе. Он надел свое потрепанное пальто, разыскал трость, которой не брал с собой уже лет пять, и отправился к Рэмзи. Он знал, что Рэмзи сумеет оценить его картину, и к тому же у Рэмзи были деньги. Такое сочетание трудно найти, Блекфуту не к кому было обратиться, кроме Рэмзи.
По дороге Блекфут принял решение. Ему пришла в голову самая нелепая мысль: он назначил цену за только что написанную картину.
«Ей-богу, я возьму за все тысячу двести долларов!» — сказал он себе.
На улице Блекфут встретил Фреда Морриса. В Нью-Йорке все знают Фреда. Он сланный малый, а искусство для него — средство заработать деньги, и он пишет картины, которые охотно покупают. Он искренне заинтересовался картиной Блекфута и поздравил его.
— Это хорошо, старина, — проговорил он, когда взволнованный художник рассказал ему, как все было; потом коснулся тросточкой плеча Блекфута. Надо держаться прямее, — сказал он. — Вы начинаете сутулиться. Я каждый день гуляю и слежу за тем, чтобы не горбиться. Это идет мне на пользу. Вам следовало бы делать то же самое.
На следующее утро Рэмзи пришел посмотреть картину Блекфута. Представьте себе седого, спокойного, уверенного в себе человека, пробирающегося сквозь кучу ребятишек в комнату, где висит картина. Он сразу понял, какое это замечательное произведение, и откровенно высказал свое мнение.
— Вы, несомненно, создали превосходную вещь, — сказал он. — Сколько вы за нее хотите? Я возьму ее сразу.