Путь к тайне рулетки. Олег приезжает вечером со своей подругой Оксаной в загородный дом ее мужа. Дом стоит в деревушке, а кругом – лес. Ночью начинается ливень, и Олег замечает при вспышке молнии человека, который с улицы смотрит в спальню, прижавшись лицом к стеклу. Померещилось? Но, узнав, как выглядел незнакомец, Оксана в страхе рассказывает историю о сожженной невдалеке деревне и разрушенной церкви, которая иногда, темными ночами, вновь возникает на прежнем месте. Олег высмеивает рассказчицу, но она уверяет его, что в разные годы мертвую церковь видели несколько человек, которые после этого исчезали, поговорив с неким незнакомцем…
В. Высоцкий
Горожанин
– Скажи что-нибудь!
– Что именно?
– Что-нибудь.
– Зачем?
– Не люблю, когда ты молчишь. Если ты молчишь – значит, тебе нечего мне сказать.
– Если я молчу – значит, думаю.
– Ты мог бы думать, когда я сплю или говорю!
– Разве это вежливо – думать, когда с тобой говорят?
– Так ты у нас вежливый человек?
– Стараюсь им быть.
– Тогда почему тебе морду бьют каждый день?
– Потому что там, где я каждый день бываю, вежливость принимают за трусость.
– Если ты вежливый и не трус – принеси, пожалуйста, из машины мою "Вирджинию". От твоих сигарет у меня придатки болят!
– Пошла ты…
У изголовья стояла почти пустая бутылка «Кьянти». Оксана к ней потянулась через Олега, взяла кончиками пальцев, но она выскользнула и с грохотом покатилась к тумбочке.
– Твою мать! – крикнула Оксана и, спрыгнув на пол, бросилась догонять. Догнав, наклонилась. Голая попа, нетронутая, как спина и ноги, марокканским загаром, сочно сверкнула под лучом месяца.
– Пролилась? – промямлил Олег, Зевая.
– Не пролилась! Я её заткнула, ты представляешь? Я никогда бутылки не затыкала, а тут заткнула! Какой кошмар! Если я ещё недели две-три с тобой пообщаюсь, то приучусь перед входом в банк или магазин гасить сигарету и класть её на бордюр, а потом докуривать!
– Или отнимать у бомжей, – прибавил Олег. Осушив бутылку, Оксана снова нагнулась и закатила её под тумбочку. Но бутылка выкатилась обратно. Тогда Оксана впихнула её под тумбочку вперёд горлышком и, на всякий случай посверкав попой ещё несколько секунд, вернулась к своему другу. Олег лежал на спине, прислушиваясь к тоскливому вою ветра за дребезжащим стеклом. Диван стоял у окошка. Олегу это понравилось. Он любил смотреть на ночное небо, как бы оно ни выглядело и каким бы ни было настроение. Эта склонность крепко объединяла его с Оксаной – не потому, что она, подобно ему, порой уносилась мыслями к звёздам, а потому, что предпочитала позу наездницы. Только изредка на неё накатывала другая крайность. Тогда она становилась перед Олегом в позу уборщицы, высоко задрав ягодицы. Похоже было, именно к этому и шло дело. Длинные пальцы с рубиновыми ногтями почти такой же длины настойчиво щекотали грудь и живот Олега, пухлые губы слюняво липли к его плечу. На месяц наползла туча. Взяв с подоконника плоскую бутылку «Джонни Уокер», Олег хлебнул из горлышка и спросил:
– Чего ты боишься?
Рука Оксаны застыла.
– Я ничего не боюсь. Тишина, конечно, такая… немного жуткая! Лес есть лес.
– Ты любишь природу?
– Разве что в виде маков.
Выхватив у Олега бутылку, Оксана села на пятки и присосалась к ней. Судя по всему, ей хотелось, чтобы последовали ещё какие-нибудь вопросы, один другого глупее. Зная её, нельзя было этого не заметить.
– Тогда зачем ты меня сюда притащила?
– Затем, что я его ненавижу, – проговорила Оксана, ставя бутылку на подоконник. Взяв с него зажигалку и пачку «Мальборо», закурила. Голубоватое пламя кинуло по углам дрожащие отсветы. Обозначились очертания тумбочки и двух кресел, на одном из которых лежали вещи Олега, а на другом – Оксаны.
– Я тебя понимаю.
– Нет, Олег, нет! Это невозможно. Ты органически не способен понять меня. Ты – кобель, хоть и сука рваная! Ты не знаешь, как твердо он убежден, что я – его движимое имущество и должна стоять на коленях за каждый брюлик, за каждый месяц в Париже, за каждый джип! Ты не представляешь, как он гордится этим своим сараем, похожим на мухомор под гнилой корягой! Ну, ничего. Когда-нибудь он узнает, что я здесь вытворяла! Да и не только он. Узнают и те, кому он с самодовольной рожей рассказывает, во что ему обошлась постройка и сколько он платит аборигенам за дрова и охрану!
– Да это все для него копейки, – не устоял Олег перед искушением плеснуть масла в огонь.
– Копейки были бы на Рублёвке или на Новорижском шоссе, – ядовито вымолвила Оксана, гася окурок о подлокотник дивана, – ведь за одну только просеку для доставки стройматериалов он отстегнул сорок тысяч долларов! Умещается это в твоей башке? Сорок тысяч! Долларов! За поваленные деревья!
Олег задумался.
– Твою мать! А у его фирмы на Западе филиалы есть?
– Понятия не имею. Я вообще ничего не знаю о его фирме. И не желаю знать.
– Почему?
– Потому что я – не самоубийца!
– Да ну? – воскликнул Олег и стал подниматься, так как от вискаря его голове вдруг сделалось горячо. – А я тебе, сука, не жеребец для эмоциональной разрядки! Не жеребец, поняла?
– В первую же ночь, – призналась Оксана, – и это было нетрудно. За двадцать лет бурной половой жизни я кое-как научилась отличать жеребцов от мелких, блохастых, всеми обиженных кобелишек!
– Ну и соси за шубы и бриллианты! А я себя уважаю, ясно?
– Ты сам себя уважаешь? Тогда гордись, дурак, что тебе я сосу бесплатно, и не проси вот этого!
Звонкая оплеуха выбила искры из глаз Олега, который уже хотел соскочить с постели. На один миг в его голове всё перевернулось. Шипящий голос Оксаны звучал откуда-то сбоку:
– Если ты ещё раз на меня затявкаешь…
