На остановке стояла Мария Шлихтер. Кивнула едва заметно. Голова высоко поднята. Нос задран кверху. На кривой козе не подъехать. Мозг – как опавший плод, идеально упакованный в скорлупу черепа. Из семьи врача. Ее привезли сюда, деревенского воздуха понюхать. Но Мария Шлихтер не нюхала. Интересно, она вообще дышит? Стоит с таким видом, как будто ее все достало. Это просто вызов. Юность – инкубационный период жизни. Ожидание школьного автобуса. Ожидание водительских прав. Ожидание того момента, когда сможет уехать отсюда. Самонадеянная уверенность, что все лучшее еще впереди. Как бы ни так. Но эта, по крайней мере, лишнего не болтает.
Автобус пришел по расписанию, как всегда, почти пустой. У всех были постоянные места. Мария Шлихтер прошла вперед. Инга Ломарк – на предпоследний ряд. Там рев дизельного двигателя был громче всего и заглушал шум, который самое позднее через пять остановок станет невыносимым. Она расстроила прежний порядок размещения. Прогнала Пауля и его друзей с последнего ряда. Теперь хулиганы-недоросли сидели, развалившись, на средней линии. Конечно, она ловила на себе любопытные взгляды. Все удивлялись, почему она вдруг стала ездить каждый день на автобусе. Но есть много аргументов в пользу того, чтобы не ездить на машине. Взять хотя бы опасность аварии. Полно идиотов, для которых ее жизнь ничего не стоит. Не говоря уже о дичи, всех этих косулях и кабанах, которые в утренних сумерках таращатся остекленевшими глазами на свет фар приближающихся автомобилей и не двигаются с места. А их еще и переехать нужно, иначе страховку не выплатят. Вся эта местность не что иное, как среда обитания диких животных. Повсюду охотничьи вышки. Дощатые будки на подпорках, в которые можно забраться по крутой лестнице. Такие игровые домики для взрослых. Да, в конце концов, она и раньше всегда ездила на автобусе. В школу и в районный центр. А осенью еще и с Вольфгангом на север, к журавлям. Сначала на автобусе, потом на поезде. Потом снова на автобусе. Бесконечная дорога, яркие краски осенних долин. С собой – термос и бутерброды. Ехали до тех пор, пока не находили место сбора стаи. Тогда они забирались на вышку и просто сидели рядышком и наблюдали за журавлями. Часами. Именно это ей в Вольфганге и понравилось. Что с ним. не нужно было разговаривать. Кажется, и он был этому рад. Его первая жена все время разговаривала, целыми днями рта не закрывала. А Клаус, который был у нее до того, любил. подискутировать. О политике. О правительстве и о будущем. Он постепенно входил в раж, а на нее наваливалась усталость. В какой-то момент у нее начинала болеть голова, а лицо Клауса становилась красным, как у мужчин в перлоновых костюмах с гвоздикой в петлице, когда они с трибуны, украшенной лозунгами о будущем, произносили речи о придуманном ими мире. Мире, где были добросовестные трудящиеся, выполненные в срок планы и усовершенствованные средства производства.
В автобус вошла Дженнифер и утащила Кевина за собой. На последний, ряд. После отступления Пауля этот ряд стал тестовой площадкой для пубертатного спаривания. Дженнифер взяла инициативу в свои руки, после того как Кевин явился в школу с кольцом в носу, как у быка. Блеск металла посреди лица. Что-то подобное вставляют в нос телятам, чтобы отучить их от материнского вымени, и быкам, чтобы прикреплять палку-водило. Смешно, как буквально они понимают выражение «гулять с кем-то». А ведь Дженнифер никакой палки-водила не нужно. Кевин – совершенно ручной бычок.
Запотевшие стекла. Конденсат. Зверская жара. Она протерла себе глазок на стекле. На улице так темно, как будто день и не собирается начинаться. Сырое небо нависло над бледными полями. На вспаханном поле – белесые стебли, оставшиеся от убранной кукурузы. Земля в зеленую крапинку. Жалкие ростки промежуточной культуры по системе трехпольного хозяйства. Кормовая капуста. Корнеплоды вслед за зерновыми, свекла после злаков. Развороченные ямы на пустом пастбище. Вдали – узкая, мерцающая полоска света над синеватым лесом.
Проплывающие мимо деревья, растрескавшиеся стволы голых лип. Остекленные остановки. Стекла мутные от ночного мороза, оклеенные обрывками плакатов, разбитые местным молодняком. Желтые столбы с буквой «А» наверху – знаки остановки у асфальтовых карманов и заросших бордюров. И на каждой остановке – школьники, по одному или группками. Их забирают, словно молочные бутылки.
Молочные бутылки у обочины. Вот и молоко теперь в школе больше не выдают. Нет больше службы обеспечения молоком, еженедельно собиравшей пфенниги школьников. Ванильное, земляничное и обычное молоко стоило по двадцать пфеннигов, шоколадное – двадцать пять. Зимой молоко превращалось в лед. Кальковский придвигал ящики с молочными бутылками к батареям. Молоко оттаивало только к большой перемене. Кальций для детских косточек. И фтор для зубов. Таблетки в детском саду. Если сегодня дать детям таблетки, будут неприятности с полицией. Дорога длится целую вечность. Три четверти часа. И не столько из-за частых остановок, сколько из-за причудливо петляющего маршрута. Базовое равновесие между затратами и выгодой здесь не действует. Автобус заворачивает в каждый тупик. Везде останавливается. Забрать нужно всех.
Орда пяти– и шестиклассников сегодня почти в полном составе. А почему мы их забираем? У них что, нет своего автобуса? Вот если они все погибнут в аварии, то и общеобразовательные школы можно сразу закрывать. Тогда, по крайней мере, станет тихо. Этот ор просто невыносим. Еще молоко на губах не обсохло, а уже такие горластые. На шеях болтаются ключи, сотовые и футляры для брекетов. Огромные ранцы занимают все сиденье. А сами они пристраиваются сбоку. И ноги на сиденье кладут. Но на этой обивке грязь все равно не видна. А старшие, наоборот, – словно живые мертвецы. Это подростковое шарканье по проходу. Эти рюкзаки, которые в любой момент могут соскользнуть с опущенных плеч. Вечно сонные глаза. Эти челки, длиной до кончика носа. Или, наоборот, полное отсутствие волос. Бритые наголо головы. Красные, замерзшие уши под бейсболками. Открытые рты мальчиков. Демонстрация зубов – то ли ухмылка, то ли угроза. Головы, сдвинутые друг к другу. Суета. По полной программе.
Какая беспокойная девочка на сиденье перед ней. Тонкие жидкие волосы. Заколка, фиолетовая бабочка все время, подпрыгивает над спинкой кресла. Капюшон, отороченный мехом. Мех искусственный. Интересно, а фиолетовые бабочки существуют? В тропиках наверняка. Ведь видов так много. Почти невыносимое разнообразие. Странные это все-таки существа. Каждая экспедиция открывает их новые виды, подвиды и варианты. Бастардов, которые стали фертильными вследствие изоляции. Порядка не существует. Порядок нужно создавать. Но за природой не поспеть. Ночные телепередачи. Цветные пятна в джунглях. Она ни разу в жизни не видела зимородка. Невероятно. Ни разу. За все эти годы. Но однажды она видела черного аиста и два раза – иволгу. Желтую чудо-птицу. Еще в детстве. Вместе с отцом. Подошла девочка. Высокая, бесформенная. И непричесанная. Щеки толстые, как ягодицы. Жирные грудки, выделяющиеся даже через пальто. Ей самое большее двенадцать. Но всё уже на месте. И всё уже в прошлом. Остановилась у девочки с заколкой. Нависла над ней.
– Иди вперед! Юлиана зовет.
Это был приказ, а не сообщение. Видимо, Юлиана крепко держит свою свиту в узде. Девочка с бабочкой тут же пошла.
Великолепно выстроенная иерархия. Короли и простые смертные. Рабочие пчелы, размешивающие нектар. Ни в одной другой возрастной группе нет такой строгой иерархии. Сменить рант практически невозможно. Станешь один раз аутсайдером, навсегда останешься жертвой. А любители поиздеваться найдутся. Подергать за волосы. Засунуть раздавленные плоды шиповника за воротник. Подстеречь по дороге домой. Украсть спортивную форму. Избить в туалете. Сдернуть штаны. Все это подпитывает чувство принадлежности к группе. Вот как раз кто-то обхватил Эллен за шею. Вроде неопасно. По крайней мере, она еще сопротивляется. Пусть сама выкручивается. Утрясется, как-нибудь.
Автобус снова остановился. Вошла Саския. Как всегда, прошла в самый конец автобуса. Наклонилась к Дженнифер. Три поцелуя в щеку, ни одного слова. Волосы как занавеска. Звяканье браслетов. Протянула руку Кевину. Потом плюхнулась на сиденье, пристроила на голову огромные наушники и прибавила громкость на пару децибел. Лучше быть глухой, чем одинокой. Какое-то время она пыталась заполучить Пауля, чтобы не отстать от Дженнифер. Но тому оказалось совершенно не по силам чередование знаков внимания и отталкивания. Соревнование проиграно. Шанс догнать упущен.
На последнем ряду – тишина. Дженнифер и Кевину было скучно.
– Ты меня любишь?
Детский голосок Дженнифер.
– Ну да.
Какой у него взрослый голос.
– А какой у меня номер сотового?
– Чо?
– Номер моего сотового. Ты ведь его, наверное, наизусть знаешь?
Женская логика.
– Зачем? Он же у меня забит.
– Ну, давай, скажи.
– Ноль… один… ээээ… семь…
– Дальше.
Дальше он не помнил. Она ему подсказала. Потом, видимо, дала себя поцеловать. Во всяком случае, больше ничего не было слышно. Противно. Впрочем, о чем им говорить? Сказать друг другу им нечего. Люди и так слишком много разговаривают. Они с Вольфгангом больше не говорят друг с другом. Это не бросается в глаза, когда целыми днями не видишься. К чему все эти телячьи нежности? Партнеры ведь остаются вместе лишь потому, что выращивание потомства – дело бесконечно затратное. Им больше не нужно укреплять отношения. в паре. Птенец улетел из гнезда. Дело сделано. А как нужно было поступить? Послать поздравительную открытку? Было время, они хорошо ладили. Теперь у каждого своя жизнь, и это правильно. Он занят работой. Они приспособились к ситуации. Они – отлично сыгранная команда. Наступил момент, когда все уже было пережито. Если ей и в самом деле придется уйти на пенсию раньше срока, его не нужно будет содержать. Как-то он сказал, что ему нравятся женщины из второго ряда. Еще до свадьбы. Любить они друг друга никогда не любили. Им это было не нужно. Ей всегда нравилось, что он умеет обращаться с животными. Что это вообще такое – любовь? Мнимо железный аргумент для больных симбиозов. Взять, к примеру, Иоахима и Астрид. Детей у них нет. Сначала не получалось. А когда уже было слишком поздно, каждый стал винить другого. Совместные прогулки парами. Впереди мужчины, сзади женщины. Лысая голова Иоахима рядом с кудрявой гривой Вольфганга. Нервный голос Астрид. Третейские разбирательства. Ты ведь тоже так считаешь? Нет, она так не считала. Какое ей дело до чужих проблем? Они были жалкими, а не достойными жалости. Они избивали друг друга до полусмерти, унижали и грозили покончить с собой. Карнавал в Доме культуры. Капелла из Саксонии. Четыре длинноволосых типа. Смена партнеров в танце. Много коньяка. А рано утром скандалы в кафе-мороженом на Марктплац. Они созданы друг для друга, вне всяких сомнений. Крайне эффективный гибрид симбиоза и паразитизма. Сиамские близнецы. Если один околеет, то и другой не выживет. А потом они уехали. В Берлин. Поближе к культуре. Смотреть на них было уже невыносимо.
Теперь автобус свернул в тупик, в конце которого обычно стояла Эрика, если, конечно, не болела. Тогда крюк в четыре километра через лес оказывался, напрасным… Но Эрика была здорова. Во всяком, случае, она вошла, поздоровалась своим собачьим, взглядом, и заняла место на возвышении напротив Ломарк. В окне было видно ее отражение. Чуть освещенная Эрика. На фоне пихтового леса в зеркальном отображении. Пару недель назад она сменила узкую синюю ветровку на эту огромную парку. Цвета хаки. На рукаве – флажок. Но без молота, циркуля и венка колосьев. Все еще казалось, будто чего-то не хватает. Отправляясь тогда на демонстрацию, Инга просто убрала эмблему. Флаг ведь один и тот же. По крайней мере, новый покупать было не нужно. Может, парка досталась по наследству от старшего брата? Нет, фамилию Лангмут она бы запомнила. Может, они все-таки приезжие. Но не с Запада. Эрика слишком смирная. На родительском собрании никто не появился. Плохо, что в классном журнале больше не указывают место рождения. Об учениках нет почти никакой информации. Все подпадает под закон о защите персональных данных. Практически ничего не знаешь о детях. Хотя проводишь с ними больше времени, чем с собственным мужем. Не говоря уже о собственных детях. Что это она там достает из рюкзака? Справочник. Листает, ищет определенную страницу. День рожденья у нее в августе. В каникулы. Лев. Жаль. Можно было бы сходить к ней домой. Осмотреть детскую комнату. Пробковая доска. Цветные карандаши. Постер. От головастика к лягушке. Когда приходишь на дом, сразу видно, как и что. Как в той семье. Тогда она еще работала в общеобразовательной школе. Дверь ей открыла мать. Уже не первой молодости. Темные круги под глазами и фиолетовые тени. Грудничок на руках и сигарета во рту. Так она с Ингой и разговаривала об одном из своих шести детей, кандидате во второгодники. Время от времени пепел падал на малышку. И тогда мать его сдувала. Сегодня учеников на дому посещают только в исключительных случаях. А Эрика непохожа на кандидата во второгодники, и девиантным, поведением. тоже не отличается. И синяков у нее точно нет. Может, у нее даже и родителей нет. Так и живет в лесу одна. У нее даже подружки нет. Оно и лучше. Дружба все равно всегда кончается предательством.
Достаточно посмотреть на Саскию и Дженнифер. Парень? Исключено. Менструация? Возможно. Точно есть домашние животные. Только не кошка и не собака. Какой-нибудь маленький зверек. Саламандра, улитки. Просто ухаживать, легко наблюдать. В саду – домик на дереве. Боязнь погладить детеныша косули. Разглядывать переливчатые масляные лужи. Снимать с берез кору. Высекать кремнем искры. Хотя Эрика все-таки странная. Но характеристику пишут только в конце учебного года. Раньше это делали от руки, теперь на компьютере. Оценка по шкале между желанием и умением. По большей части все же прилежание. Горизонт ожидания неясен. Не стоит так пристально смотреть. Вот уставилась. Глаза, как щупальца. Дни, проведенные с улитками. В детстве Инга тоже с ними играла. Строила им дом под открытым небом. Втыкала веточки в землю. Стены делала из тонких дощечек. Кроватки – из песка. А потом она укладывала улиток спать. Даже если до вечера было еще далеко. Накрывала их кусочками ткани. На следующий день улиток не было. Они уходили гулять. Она их снова собирала. Приносила домой. Иногда попадалась незнакомая улитка. Тетя в гости зашла. Чудно. Она строила дом животным, которые носят его всегда с собой. Она думала, всем нужен дом. И кровать. Эрике тоже. С видом на лес. Раздевалась. Просто так, чтобы быть голой. Гуляла по всему дому. Когда родители уезжали. Садилась на диван. Странные ощущения. Крики совы в ночи. Слизни. Это ведь тоже живые существа. Только что некрасивые. Созданные для того, чтобы их давить. А может, она глупая. Все еще таращится на формулы. Нужно сказать ей что-нибудь. Все равно что. Просто так.