Манию исправления.
– Да все одно.
– Ну, ты уж постарался, чтобы учеников хватало. Только нужно было раньше начинать.
Точно в цель. Каттнер снова наклонился вперед. Приготовился к атаке.
– Послушай, Ломарк. Нас всех проверяли. У нас у всех сидели на уроках. Не только у тебя.
Снова он об этом. Время непрошеных гостей давно прошло, время этих всезнаек, которые сидели в уголке и вели себя тихо, как мышки. Так выразился, покровительственно улыбаясь, последний визитер, этот бородатый Книльх из Ведомства по делам школ. Но эта мышка оказалась крысой: осмелилась раскритиковать ее урок.
Ей следует приблизить уроки к действительности, так ей потом сказали. Бред какой-то! Биология и так уже близка к действительности. Учение о жизни, о ее закономерностях и формах проявления, ее распространении во времени и пространстве. Наука, в которой нужно уметь наблюдать, где задействованы все органы чувств. Все как всегда: сначала запрещают убивать животных для опытов на уроках, а потом требуют приблизить уроки к действительности!
Чего они только не запретили. Тоже мне нашли опыты над животными. О каких мучениях они говорят? Животных-то использовали мертвых! Объекты для изучения. Исследовательские цели. Эксперименты. Высидеть оплодотворенное яйцо под инфракрасной лампой. Вскрыть его, чтобы увидеть сердцебиение. Выключить лампу. Что и требовалось доказать. Гладкая шпорцевая лягушка, распознающая беременность. Самки мечут икру в женской моче. Зубной налет в чашке Петри. Подергивание отделенной лягушачьей лапки. Еще влажной. Прикоснуться к мышцам, серебром, и железом… Два металла, благородный и неблагородный, далеко отстоящие друг от друга в гальваническом ряду. Требуемое доказательство. Нервный путь – это проведение раздражения. Электрическая цепь. Превращение химической энергии в электрическую. Природа говорит с нами посредством эксперимента. Так нет же: теперь разрешено взрезать брюхо только дохлым, рыбам. Но селедка очень быстро начинает вонять. А форель дорогая. Хорошо, хоть глаза коров пока не запретили, впрочем, ввиду коровьего бешенства лучше было бы использовать глаза свиней. Она любила этот момент линза падает на расстеленную газету, и буквы в одном из слов увеличиваются. И сразу воцаряется тишина. Дети забывают об отвращении и благоговейно наблюдают за мерцанием сетчатки. Конечно, наглядность важна. Но нельзя же каждый день демонстрировать хватательный рефлекс, дождевых червей, одержимых регенерацией, или слюнявых собак Павлова. Диорам достаточно в музее естествознания. Анатомические препараты в формалине, мерцающие кости и мигающие кнопки. Лучше фронтального урока еще ничего не придумали. У нее хорошие уроки. У нее хорошие ученики. Конечно, некоторые ее боятся. Ее контрольные – как гром среди ясного неба, но об этом все знают и поэтому обычно приходят на урок подготовленными. Что преподавать, по-прежнему решает она сама. Учебная программа напоминает спираль. От простого к сложному. Темы повторяются, все больше усложняясь. Это как тиски, которые постепенно закручиваются. Важен результат. А у нее хорошие результаты. Уровень оценок – выше среднего по региону. Так было всегда. Конечно, ей повезло. Биология и физкультура. У жизни на хвосте. Естественные науки переписывать не нужно. Тут нет места мнениям и размышлениям. Здесь нужно наблюдать и исследовать, определять и объяснять! Гипотеза, индукция, дедукция. Законы природы не имеют национальности. Тиле и Бернбургше пришлось повозиться с новыми датами и именами. Во всяком случае, несколькими границами стало меньше. Но биология – это факты. А урок биологии – это рассказ, основанный на фактах. Она дает надежные знания, они не утрачивают значения при смене политической системы. Мир можно описать и объяснить, только исходя из него самого. А законы, которым он подчиняется, имеют неограниченный срок действия. Здесь демократии не место. Это – настоящая диктатура!
– Майнхард, вы знаете, как отличить детей из семьи Мартенов? – Каттнер наклонился вперед. – У них обгрызенные лица.
Вы только посмотрите, с каким удовольствием он проводит ладонью по щеке.
– Да хватит уже ужастики рассказывать.
Никак не успокоится. А ведь эта история произошла задолго до его появления здесь. Такой вот рассказчик-паразит.
– Они хотели, чтобы у них в доме был сортир, как у остальных. И просто проложили трубу в подвал. Вот и готов домик. Говнодомик. А потом пришли крысы. Сначала в подвал, потом вверх по лестнице, в детскую. А детей там было предостаточно…
Существуют разные стратегии размножения.
– По крайней мере, коллегам из коррекционной школы хватит работы еще на несколько лет.
Каттнер вздохнул. Такой вот у него способ секретами делиться. Угроза и мимикрия.
– Ах, коллеги, помните, какие были времена? Родственные предметы сидели за одним столом…
Теперь, значит, братание. Общественная баня.
– Группками. У окна кудахтали учительницы рисования и немецкого, печальные географы и историки сидели дальше впереди, вонючие физкультурники, благородная фракция математиков и физиков здесь, перед витриной с кубками. – Он показал на трофеи, запнулся.
Вот артист.
– Их не мешало бы почистить, Ломарк.
– Не мешало бы.
Как будто она ему об этом еще в прошлом году не говорила.
– Ну хорошо. А что теперь, посмотрите! Пусто. Осталось всего два стола. Здесь естественные науки, там – гуманитарные. Здесь факты, там – вымысел. Здесь реальность, там – интерпретация.
Барабанная дробь и туш.
– Эта школа не умирает. Она концентрируется на самом важном!
Он стукнул кулаком по столу и наморщил лоб. Недурно. Возможно, даже верит в то, что говорит.
– Но мы слишком мало разговариваем.
Ну, мы же в школе, а не на партийном съезде.
– У нас есть уникальный шанс.
Заканчивать он, видимо, не собирается. Как на еженедельном педсовете, где он с удовольствием затевает дискуссию о принципах сосуществования и выдает это за демократическую переподготовку. Каждому разрешается высказаться. И в итоге все оказываются правы. Мир, дружба, жвачка. Всюду противоречия. А смысла нет нигде.
Правда не по силам никому. Наличие этой единственной, реально существующей действительности никому не по силам. И уж точно не этим мужчинам, которые навсегда остались в школе из страха перед настоящей жизнью. Теперь они распушают перья перед подростками. Импонирующее поведение вечных второгодников. Нужно принимать мир таким, каков он есть. А не таким, каким мы его желаем видеть.
– Я вам обещаю, мы станем конкурентоспособными. Мы сделаем эту школу перспективной. Все вместе. Вместе с учениками. Только нужно больше энтузиазма. И во внеурочное время в том числе. Поэтому я решил раз в неделю выступать с речью. Тренинг по мотивации. Чтобы нас всех сплотить. Речь о будущем. Что вы об этом думаете? Так сказать, призыв. Вам же это знакомо.
Он совсем с ума сошел. Не знает, куда силы девать. Нам еще только лозунгов и классовых целей не хватало. Забота о душах учеников. Утешение и ободрение. Кризис-менеджер собрался проповедовать. Совершить погребальную мессу По полной программе.
– Если ты будешь выступать с речами каждую неделю, то это быстро всем надоест. Перестанет быть чем-то особенным.
Раньше этот прием срабатывал.
– Ломарк, ты права. Раз в месяц. В понедельник. Нет! Лучше в середине недели. В среду! На большой перемене. В первую среду месяца. Так и сделаем.
Кажется, доволен. Ухмыльнулся и указал на портрет в очках.
– А кто такая эта Лизелотта Герман? – нарочито весело.
– Немецкая архифашистка, – сухо, не поднимая глаз, отозвался Тиле. Говорят, так ответила ученица на экзамене, уже больше двадцати лет с тех пор прошло. Не ради провокации. Просто девочка была исключительно глупа. Лучшая шутка Тиле. Каттнер любит ее рассказывать. Странно все-таки, как ему нравятся анекдоты той страны, от порядков которой он приехал их отучать. Втайне сожалеет, что сам не присутствовал при. этом. Раздувается от гордости, если его принимают за местного.
Каттнер коснулся Тиле.
– Товарищ, нам нужно будет еще раз поговорить о твоем политбюро. Так дальше не пойдет.
Тиле ничего не сказал. Каттнер его отпустил. У двери он еще раз обернулся.
– Ну, значит, физкульт-привет! И да здравствует свежий воздух, коллега! – отсалютовал и исчез.
Эта школа – корабль, идущий ко дну. Крутить штурвал уже давно бессмысленно. Все заняты только устройством собственной судьбы. А что еще остается? Только искать смысл в произвольной, но неизбежной последовательности событий. Свадьба, непременное рождение первого ребенка, почти принудительное появление второго. Тиле, как настоящий коммунист, еще и третьего заделал. У коммунистов было по трое детей, у священников – четверо или пятеро, у асоциальных элементов – не меньше шести. Сколько сейчас детей у Мартенов, никто точно не знает. Как-то она спросила об этом одного из мартеновских сорванцов, тогда школьники коррекционной школы еще ездили в город на автобусе вместе со всеми. Он пообещал узнать дома. При следующей встрече ребенок пересчитал своих братьев и сестер по пальцам. Ему понадобилось три руки. Их было тринадцать. Во всяком случае, тогда. Вместе с младенцами обеих старших сестер даже пятнадцать. Как органных труб. Тринадцать. Больше, чем учеников в ее новом классе.
У нее самой – только один ребенок, один-единственный. И так далеко, что уже и не в счет. Видимо, она
