Надо только решить, как представить такой портрет Гаруну аль-Рашиду. Хотя ибн-Шаак догадывался о неуклонном ухудшении истинного отношения халифа к Шахрияру, политические последствия обвинения государя, приехавшего с визитом, в преступлении грозили такими осложнениями, которые было трудно даже предвидеть. Поэтому, направляясь с докладом в аль-Хульд, начальник шурты призвал на помощь все свое немалое искусство намеков и предположений. Войдя в гостиную в темном северном крыле и увидев халифа в самом подходящем настроении для невеселых известий, ибн-Шаак немного успокоился.
— Царь Шахрияр меня озадачивает… — пробормотал Гарун. Он только что завершил еженедельное совещание с военачальниками, готовясь к почти обязательной шахматной партии с аль-Шатранджи. Рядом на столике у шахматной доски с изображением небесных тел даже лежала открытая книга в кожаном переплете — «Шахматные задачи». К счастью ибн-Шаака, у халифа в этот день было переменчивое настроение, готовое мгновенно смениться на полностью противоположное, и поэтому он счел возможным выложить свои открытия как бы против собственной воли.
— Не совсем понимаю, о повелитель, — почтительно поклонился он.
— Говорят, что для гостя он слишком придирчив. Начинает оскорблять служителей во дворце Сулеймана. Больше не горюет. Хуже того — обо мне отзывается дурно.
Ибн-Шаак понял, что Гарун ждет от него опровержения ложных и безосновательных слухов, но многозначительно промолчал.
— Наложница, которую мы к нему послали, — поспешно добавил халиф, — утверждает, что он угрожал обезглавить ее за невыполнение его приказов. Зачем мне нужен гость, который готов казнить девушку, даже не принадлежащую ему по праву?
Ибн-Шаак выпятил губы:
— Гость, о повелитель, весьма интересный. Теперь это ясно.
— Что ты хочешь сказать?
— Глубоко интересный.
— То есть как глубоко?
— Не могу не подчеркнуть глубину проблемы.
Оба взглянули сквозь пышные сады аль-Хульда на освещенную луной громаду дворца Сулеймана, как бы черпавшего силы в гареме с тусклыми лампами и на живо освещенной кухне. Гарун вздохнул, теряя терпение.
— Что тебе стало известно? — требовательно спросил он. — Твои люди — воры, соглядатаи, не знаю, кто еще, — продолжают расследование?
— Продолжают, о повелитель, — подтвердил ибн-Шаак. — И действительно вскрылись кое-какие противоречия, которых вполне достаточно, чтобы усомниться в представленной нам прежде картине.
— То есть в описании похитителей? Представленном царем Шахрияром?
— По-моему, да.
— Ну, рассказывай, — нахмурился Гарун.
— Профессиональные убийцы, которых царь, по его утверждению, нанял для охраны жены, присоединились к процессии под Тусом при загадочных обстоятельствах, в высшей степени тайно и скрытно. Но те, кто их заметил, единодушно дали описание, не совсем совпадающее с нарисованными царем портретами.
Гарун смотрел на кухню дворца Сулеймана, где мошками возле горящей лампы мелькали крошечные тени.
— Думаешь, царь сознательно нас вводил в заблуждение? — спросил он.
— На сию территорию я не вправе вторгаться.
— Тогда повышай свой статус и переступай границу, — буркнул Гарун.
Ибн-Шаак изобразил нерешительность.
— Скажем так: трудно поверить, будто он ошибся нечаянно.
— Хочешь сказать, что он нам соврал?
— В ходе расспросов, — объяснил начальник шурты, — сложился образ мужчины, живущего в тени любимой жены. Все наши собеседники не скрывали своего восхищения ею и ее достижениями.
Ибн-Шаак хорошо знал, что любому глупцу было известно о страсти халифа к Шехерезаде; но он сдерживал свои чувства, на что порой способны даже халифы, благородно отказываясь от домогательств. Однако новые сведения, свидетельствовавшие о предательстве Шехерезады собственным мужем, при том, что царица до сих пор не была найдена, вновь превращали ее в беззащитную слабую женщину и могли заново разжечь пламя страсти Халифа.
— Значит, якобы поступавшие в ее адрес угрозы…
— …сомнительны, — подтвердил ибн-Шаак.
— Никто не желал ей зла?
— Никто из расспрошенных нами не питает к ней неприязни. Говорят, царица очаровала даже правителей и раджей соседних царств и княжеств. Ее роль в усмирении царя-тирана и спасении целого поколения вошла в легенду. Она остается канопом[70] своих ночей, — добавил он неуместную поэтическую метафору, вспомнив свою брачную любовную песню.
— А что о самом царе говорят?
— Его, как ни странно, никто не поддерживает. Можно даже сказать, сомневаются в его мотивах.
— В связи с похищением Шехерезады?
— Это лишь общее впечатление, написанное на песке. Ничего определенного.
— На чем же оно основано? На подозрениях?
— На некоторых признаках, о повелитель, которые красноречивее слов. Жесты, молчание, хмыканье, явное неуважение… Все подозревают, что в ее отсутствие царь сорвется, как взбесившийся пес с цепи.
— И не боятся?
