— От всей души прошу прощения, о повелитель. Солдатам было приказано следить за порядком во время торжеств. К сожалению, не оставалось выбора, кроме временной изоляции. Впрочем, похоже, монах безобидный. Завтра выпустим.
— Очень хорошо. И еще одно, Синди…
— Слушаю, о повелитель.
— Он там что-то кричал…
Ибн-Шаак кивнул.
— Что-то невнятное, о повелитель, разобрать невозможно.
— Вообще никто ничего не понял?
— Кажется, про какую-то кровавую тучу.
— Про кровавую тучу?..
— И насчет опасности. Мы, конечно, его расспросили, но дальше он говорить отказался.
Солгав, начальник шурты понял по омрачившемуся лицу халифа, что изложенные им сведения неожиданно приняты с полной серьезностью.
— Значит, это пророчество?
— Вероятно.
— Он размахивал какой-то бумагой?
— Наверно, пророчество на ней записано, — предположил ибн-Шаак, надеясь, что не ошибается.
— Вы ее не отобрали?
— Монах ее спрятал, о повелитель. Не пожелал расстаться даже под угрозой смерти.
— Вот как… — Гарун глубоко задумался.
Кровавая туча… Случайное совпадение, или пророчество связано с жуткой рукой, которая призывно машет в красных песчаных тучах? Неужели опасность близка, неизбежна?.. К христианским предсказаниям Гарун относился с неохотным мрачным уважением, разделяя всеобщее подозрение, что у несториан имеются тайные книги с описанием будущего. Может быть, смерть придет к нему раньше, чем кажется? Или произойдет нечто совсем непредвиденное?
— Выпустите его утром и сразу доставьте ко мне, — велел халиф. — Хочу с ним побеседовать.
— Слушаюсь, о повелитель, — раскланялся ибн-Шаак и ушел, не догадываясь, что в связи с развитием событий утром будет уже слишком поздно.
Не так важен проделанный долгий путь — больше тысячи миль, — и то, что вскоре он очутился в тюремной камере. Сделал почти все возможное. Наилучшим образом. В тюрьмах ему приходилось и раньше сидеть. Несмотря на известную терпимость арабов, первое путешествие к Святой земле закончилось в связи с его непривычной и подозрительной внешностью почти в такой же подземной темнице. Точнее сказать, в такой же зловонной, однако не менее комфортабельной, чем келья аббатства в Катанье, и значительно больше по площади. Теодред не особо заботился о комфорте, молитвами спасаясь от сырости. Утешался воспоминаниями о великой Кумской сивилле в негостеприимной пещере в Фебских горах. На него по-прежнему возложена священная миссия. Предупредить беду пока, правда, не удалось, он не смог внятно высказаться, на что, собственно, и не надеялся. С самого начала думал, что лучше вмешаться после похищения — если сказительницу не похитят, предсказание станет сомнительным, вообще утратив смысл предсказания. Абсолютно логично. И, сидя на цепи в тюремной камере, откуда не видно возможности выбраться, он утешался великой мудростью, усвоенной у арабов: будет то, на что будет воля Аллаха.
Лишение свободы выгодно в том смысле, что его всерьез не воспримут, а невыгодно потому, что лишает возможности убедить скептиков. К несчастью, чем больше он возбуждается, произнося пророчество сивиллы, тем хуже его понимают. При этом страдает не только его собственный авторитет, но и доверие к великой пророчице, которую он представляет. Несправедливо, но такова воля Аллаха. Почему — станет ясно со временем.
Любовно поглаживая пергамент, Теодред вспоминал следующие четверостишия, гадая о событиях за тюремными стенами, о возможных способах похищения сказительницы и о том, как спасители — семеро самоотверженных героев, упомянутых в четвертом четверостишии, — будут призваны и исполнят свой долг. Предназначена ли ему тут какая-то роль? Если на то будет воля Аллаха. Останется ли он в живых? Если на то будет воля Аллаха. Если придется, узнает ли он семерых избранных? Тут по крайней мере почти нет сомнений. Кроме портретных описаний в пророчестве, герои явственно отмечены благородством.
Он подробно описал последнее несчастье — полуночное столкновение с маяком Шатт-аль-Араб, — излив, как обычно, негодование на судьбу, на никчемную необученную и неопытную команду. Даже судно осмелился обругать вместе с наполовину съеденными реями, третьесортными швами и склонностью к течи. Судно выбрано плохое, не подходящее для подобной задачи, рейс был обречен с самого начала.
Аль-Аттар попросту посмеялся, словно не слышал или не обращал внимания на упреки.
— Сколько раз я их предупреждал? — спросил он, сияя улыбкой. — Огонь одних мошек притягивает. Что скажешь, Касым? Маяк есть маяк?
