В темной комнате раздались раскаты грома. Зилл не потянулся ни к книге, ни к лампе. Лежал на матрасе в сухом сирвале[45] и с каждым треском электрического разряда, под шуршание каскадов песка, думал о Шехерезаде, которая слышит те же самые звуки в том самом дворце Джафара аль-Бармаки, где одно время жил Зилл, может быть, в той самой постели, где его мать Лейла обнимала длинными ногами гордившегося собой визиря. Подобно Шехерезаде, Лейла была женщиной неземной красоты и учености, и Джафар бесконечно ее обожал. После его казни мысль о вечной разлуке была столь нестерпимой, что она отравилась. Нет горя тяжелее, чем когда мать покидает собственного сына. О причинах случившегося Зилл предпочитал не думать, чтобы не ожесточиться. Вкус желчи настолько силен, что может отравить. Он предался размышлениям и попробовал снова представить Шехерезаду, но раздумья о ней показались до странности неуместными. Вместо того Зилл заставил себя думать о чистой странице: о собственной жизни, которую фактически еще предстоит написать. Песок скребся в стены, гром гремел, доски потолка гнулись, скрипели, петли расшатывались, дождь грохотал и булькал в глиняных водосточных трубах, выливаясь в выложенные камнем ямы, а когда сон наконец одолел Зилла, он очутился в библиотеке в окружении благоуханных книг на фанерованных полках, склонившись над аккуратно обрезанной страницей, в которую слова, написанные чернилами из дубильного орешка, впитывались, как дождь в пустыню. Спал он урывками, но не из-за бури. А потом его разбудила Айша.
— Там в дихлизе какой-то мужчина, — шепнула она из дверей. — Не можешь к нему выйти? — Сама она без покрывала не могла этого сделать.
— Разве дяди нет дома? — спросил Зилл, протирая заспанные глаза. Он не привык долго спать.
— Ушел, — прошептала Айша. — Тот самый человек, что знает про кофа, должен был нынче утром зайти — не зашел. Отправился его искать.
Зилл поспешно совершил омовение, надел сухую габу. Увидел во дворе какое-то странное розовое сияние, да голова была чересчур занята, чтобы разобраться, в чем дело.
У двери ждал мужчина, измеряя носком глубину лужи. На нем был персидский кафтан, облегающие штаны, сандалии и шипованный пояс.
— Доброе утро, — прогнусавил он, окинув взглядом Зилла с головы до ног. — Хозяин дома?
Зилл прокашлялся.
— Сейчас нет, — улыбнулся он. — Может, я могу помочь?
— Ты его раб? — уточнил мужчина.
— Племянник, — поправил Зилл. — Вольноотпущенник.
Мужчина почесал в затылке.
— А сам скоро будет? — Он оглядел двор, бессознательно поглаживая пальцами рукоятку боевого меча, и Зилл с опозданием сообразил, что это офицер шурты.
— Никто не знает.
— Очень плохо.
— Можно спросить, что случилось?
— Надо, чтобы он кое-кого опознал. Приказ халифа, понимаешь?
«Приказ халифа» — обычная форма устрашения со стороны шурты. Представители столичной службы безопасности широко известны под прозвищем аль-залама — тираны, — благодаря произвольным арестам, побоям и предполагаемому взяточничеству. Аль-Аттар их презирал, никогда не упуская возможности распространить оскорбительный слух. Впрочем, Зилл, сознательно отвергая подобные толки, решил пойти навстречу, насколько было возможно.
— В чем дело? — с искренней озабоченностью повторил он.
Офицер уклончиво улыбнулся:
— Жуткая буря, а? Людей сколько погибло по всему городу. Даже не поверишь, каких бед натворила.
Зилл постыдился признаться; что проспал катастрофическое событие.
— Значит, дело в этом? — спросил он. — Кто-то умер?
— Умер? — фыркнул офицер. — Разве я тут стоял бы, если бы кто-нибудь просто умер?
Зилл растерялся.
— Кое-кто убит, — проворчал офицер. — Вот так. Вот зачем я здесь.
— Убит?..
— Кажется, именно так я сказал. — Подобно многим служащим шурты, офицер явно чрезвычайно наслаждался своим делом — Фактически несколько человек. Одного мы опознать не можем, понятно?
— Думаешь, мы его знаем?
— Похоже на то. Единственное, что нашлось на теле, — листок с контрактом, подписанный твоим дядей. Его ведь зовут Малик аль-Аттар?
Зилл подтвердил:
— И кто ж этот мертвец?
— Вот это нам и надо узнать, правда?
— Известно, как он выглядит?
— Известно только, что еврей.
— Еврей?..
— Мы привели радханитов, — объяснил офицер, имея в виду компанию начинающих еврейских торговцев. — Вроде бы никогда не встречали его. Видно, этот тип особой популярностью не пользовался.
— Тогда это, скорее всего, аль-Джаллаб, — прошептал Зилл.
— Знаешь его?
— Батруни аль-Джаллаба? — При звуке этого имени у него неизбежно раздувались ноздри. Являясь с визитом, что бывало частенько, работорговец обязательно мерил Зилла взглядом, как бы подсчитывая потенциальную прибыль или собираясь кастрировать. — Знаю, — честно признался он, — но…
— Хорошо, — быстро решил офицер. — Тогда пойдешь со мной.
Зилл нахмурился.
— Опознаешь его, — объяснил представитель шурты. — В Управлении в аль-Хульде.
— Конечно, — услышал Зилл собственный голос, однако все еще никак не мог переварить известие. — Его убили? — снова переспросил он. Чем больше Зилл об этом думал, тем более грандиозными выглядели последствия. — Ты уверен?
Офицер ухмыльнулся.
