Качества главного героя, по нашему мнению, самые спорные, даже если в конце он оказывается жертвой. Патриции, плебс и его трибуны проявляют все свои недостатки: классовый эгоизм или личные амбиции. Суровость обстановки, препятствующая возникновению сопереживания персонажам, создала «Кориолану» репутацию обескураживающей строгости. Персонажи — лишь действующие лица политического и этического спора. Именно он формирует субстанцию драмы. В противоположность другим драмам, за исключением «Тимона» и басен, драматург желает установить между драмой и зрителем интеллектуальные, а не эмоциональные связи. Любое приближение, не учитывающее этой специфики, было бы фатально искаженным.
Плебс остается манипулируемым, каким он был в «Юлии Цезаре», но здесь он обладает собственным умом людей и их действий.
После победы над вольсками при Кориолах главный герой, чтобы быть избранным консулом, скрепя сердце соглашается на ритуал униженного обращения за поддержкой к народу, показывая свои раны, полученные при защите Рима.
Кориолан извлекает выгоду из блеска своей непокорной и широкой натуры, но маска, к которой его принудили прибегнуть, вот-вот угрожает соскользнуть и приводит его к политической комедии. Двуличность трибунов без маскировки, и зритель понимает, что их защита интересов народа — простой предлог защиты своих личных интересов.
Когда Кориолана народ приговаривает к смертной казни, затем к изгнанию, конкретизируется поток картин, рисующих Рим как варварский и каннибальский город, пожирающий своих детей, — традиционная эмблема гражданского противостояния. Повторяя слова басни, выстроенной между Менением и двумя трибунами в начале второго акта, басни о волке, влюбленном в ягненка, которого он хочет проглотить, как изголодавшиеся плебеи хотели бы съесть Кориолана, говорит Менений, в то время как трибуны возражают, что этот милый ягненочек как медведь! Кориолан оказывается неожиданным образом жертвой для заклания, ягненком, а плебейский Рим — пожирающим волком. Понятно, что эта разборка, шумный курс которой проявляется в начале третьего акта, имеет молчаливым, но мощным контрапунктом басню о происхождении Рима, о волчице, вскормившей грудью близнецов Ромула и Рема, показательная картинка усмиренной жестокости, работающей на цивилизацию, волчица, мать людей, символически противостоящая человеку, который является волком для человека.
Эта необузданность — привилегия не только народного класса. Для жестокости битвы Кориолан запрограммирован семейной культурой под строгим надзором Волумнии; склонность к жестокости и власти уже проявляет сын Кориолана, поощряемый его окружением, за исключением матери.
Изгнанный из Рима Кориолан сам, в свою очередь, изгоняет Рим из своего сердца, клеймит его позором и обливает грязью. Он сбрасывает свою римскость, проходя через ворота города. Злоба Тимона, поворачивающегося спиной к Афинам, проступает в его проклятии:
В этих последних словах содержится заблуждение. Но оно субъективно, а не объективно. Для него нет пристанища в другом месте, потому что там, где он, нет места другим. Продукт патрицианского Рима и его чрезмерность может снести только родной гумус. Доступ к власти народного класса делает его величие таким же чудовищным, каким является в его глазах величина класса, им презираемого.
Кориолан идет туда, где он может вести войну, насколько возможно, против Рима, который он теперь ненавидит. Моральные принципы Кориолана умирают в один момент, который Шекспир не драматизирует, но который, по определению, находится между проклятием Риму, отданному плебсу, и моментом, предшествующим речи перед Анциумом, где разместились Авфидий и Вольские армии.
