Шепчущий во тьме полностью

И снова я вам говорю: не знаю, что произошло с Харли Уорреном[63], хотя и думаю – да едва ли не уповаю, – что он пребывает в безмятежном небытии, если подобное блаженство вообще где-либо достижимо. Все верно, на протяжении пяти лет я приходился Уоррену ближайшим другом и время от времени принимал участие в его ужасающих исследованиях неведомого. При всей ненадежности и размытости воспоминаний я не стану оспаривать, что этот ваш свидетель мог видеть, как следует из его показаний, будто мы с Уорреном в половину двенадцатого той кошмарной ночи шли по Гейнсвиллской дороге к Большому Кипарисовому болоту. А то, что при себе у нас имелись электрические фонари, лопаты и интригующая катушка провода с подсоединенными аппаратами, я даже с готовностью подтвержу: все эти предметы играли роль в той единственной чудовищной сцене, что огнем выжжена у меня в памяти. Что касается ваших вопросов о дальнейших событиях и о причине, по которой наутро меня обнаружили на краю болота в одиночестве и полубессознательном состоянии, – вынужден настаивать, что знаю лишь то, что уже неоднократно вам повторял. Вы говорите, что ни на самом болоте, ни рядом с ним нет ничего похожего на описанное мною место. Отвечаю: мне известно лишь то, что я видел. Не знаю, было ли это галлюцинацией или кошмаром, но страстно надеюсь, что да. В моей памяти не осталось ничего, о чем я бы еще не рассказал. А почему не вернулся Харли Уоррен, знают только он сам и его тень – или что-то другое, чему нет имени и что нельзя описать… да, лишь они могут сказать.

Как я уже говорил, потусторонние исследования Харли Уоррена были мне хорошо известны, и в какой-то степени я даже разделял его интересы. В его обширной библиотеке странных раритетных изданий на запретные темы я прочел все книги, написанные на освоенных мною языках, однако число их весьма незначительно по сравнению с трудами, язык чей мне непонятен. Большинство, полагаю, на арабском, но вот дьяволовдохновенная книга, что и привела к ужасному концу – книга, которую Уоррен унес в кармане из нашего бренного мира, – была начертана символами, нигде мне не встречавшимися. Он так никогда и не посвятил меня в ее содержание. Что же до цели наших изысканий – нужно ли мне снова повторять, что о таковой у меня осталось лишь смутное представление? И это только к лучшему, надо полагать, ибо то были ужасные исследования, которыми я занимался скорее из невольного очарования, нежели следуя искреннему влечению. Харли Уоррен постоянно навязывал мне свою волю, и порой я страшился его. Помню, как в ночь перед кошмарными событиями меня привело в содрогание выражение его лица, когда он с таким исступлением разглагольствовал о своей теории, объяснявшей, «почему некоторые трупы абсолютно нетленны и хранят в местах погребения естественную упругость и полноту на протяжении тысячи лет». Но теперь-то я совершенно его не боюсь, потому что, насколько могу догадываться, он познал ужасы за пределами моего понимания. Теперь я боюсь за него.

Еще раз повторяю: не ждите от меня внятного описания наших намерений в ту ночь. С уверенностью могу лишь сказать, что они имели непосредственное отношение к книге, которую Уоррен взял с собой; к той самой древней книге, написанной непостижимыми символами, месяцем ранее доставленной из Индии. Но клянусь: я не имею ни малейшего понятия, что же именно мы рассчитывали найти. Ваш свидетель утверждает, что мы были в полдвенадцатого на Гейнсвиллской дороге, направлялись к Большому Кипарисовому болоту, – думаю, он прав, но память моя – ненадежный свидетель. Все так размыто, и в моей душе осталась единственная картина, что могла разыграться лишь много позднее полуночи – полумесяц изнуренной луны тогда застыл высоко в облачном небе.