Шепот блуждающих песков полностью

Это была прописная истина, и я не возражала. В этой ситуации, как мне показалось, гораздо неуютнее чувствовал себя сиятельный. Тем не менее его душевные терзания на походке не сказались. Даже наоборот. Он шел, старательно метя юбкой, вертя головой и охая. На мой взгляд – безбожно переигрывал. На взгляд двух выпивох, примостившихся у входа в один из кабаков, – вел себя столь естественно, что ему в след полетел одобрительный свист. Почему-то сиятельный не был польщен столь высокой оценкой его актерского таланта, а наоборот, скривился.

Наконец мы добрались до «Вокзальной площади», как гордо гласил указатель. Хотя те, кто называл пятачок, на котором едва могли разъехаться три повозки, площадью, явно погорячились. Небольшой домишко с черепичной крышей, стоявший недалеко от монорельса, оказался самим вокзалом. Перрон же и вовсе – обозначен длинным помостом.

Хантер отправился покупать билеты, оставив меня охранять наши пожитки. Кронпринц благоразумно дематериализовался, едва завидев прохожих, еще в бедняцком квартале. А я смотрела на рельсы и невольно вспоминала, как пять лет назад меня и еще десяток сирот по такой же дороге привезли в приют святой Брунхильды, что на западе империи, недалеко от монастыря имени этой набожной сиятельной. Правда, из богадельни я сбежала спустя неделю и на своей шкуре познала удушающую хватку ошейника. Кстати, именно из-за этого побега попечители данного приюта приняли решение отправить меня в Анчар, чтобы я не портила им своей глупостью статистику сиротской смертности: по распоряжению имперских министров в богадельне за год должно умирать не более трех дюжин воспитанников (надо ли говорить, что к моменту моего там появления отбыло в мир иной из стен обители имени святой Брунхильды ровнехонько тридцать шесть душ). Превышение лимита грозило дирекции тем, что у приюта могли убрать слово «почетный» из названия. А руководство им весьма гордилось. Вот и отправили меня в заведение, не столь трепетно относящееся к нормативам.

Сколько дней длились эти переезды по железной дороге – уже не могу сказать. Зато память услужливо подкинула и ощущение шатающегося пола, и запах туалета, от которого резь в глазах, и ночной промораживающий сквозняк, и дневной удушающий зной. А еще – постоянную толкотню.

Как-то раз в вагоне я проснулась посреди ночи в свете полной, как будто беременной, второй луны, которая вот-вот должна разродиться новым месяцем, наблюдала за толстой белой и жирной вшой, что ползла по шее моей соседки, спавшей на полу в двух ладонях от меня…

Я несколько раз вздохнула, вынырнув из омута воспоминаний. Раз Хантер выбрал именно этот садистский путь передвижения – значит, на то есть причина.

Меж тем народ на перроне начал прибывать. Невдалеке стояла какая-то молоденькая миссис под руку с пожилой дамой. Судя по тому, как почтенная матрона то делала юной кокотке замечания, то оправляла ленты, подчеркивая девичью красоту, – это ее матушка. Юноша с саквояжем задумчиво смотрел вдаль. Представительный джентльмен переминался с ноги на ногу, держа в руках чемодан. Престарелая леди, в чьих чертах лица сквозило что-то овечье, презрительно щурила глаза, смотря на молодоженов, в одной руке она держала «Имперский вестник» не первой свежести, в другой – дорожную сумку. Невысокий толстячок, столь упитанный, что напоминал мячик, с пышными кавалерийскими усами и в парадном мундире, обтянувшем его брюшко, с интересом разглядывал… Хантера, приближавшегося ко мне.

– Мы как раз вовремя, через полчаса поезд прибывает на станцию, – сообщил сиятельный, едва только подошел ко мне и начал обмахиваться двумя билетами, как иная дама – веером.

Народ все прибывал, и когда наконец показался поезд, перрон оказался весь заполнен. С учетом того, что стоянка в городке была не более десяти минут, пассажиры засуетились.

Наконец колеса здоровенной железной махины замедлили ход и окутались клубами пара. Поезд остановился.

Наш вагон был третьим по счету, «купейным», как пояснил Хантер. Мне это ровным счетом ничего не говорило. Зато премиленькие розовые шторки с рюшами на окнах дарили надежду, что в этот раз путешествие окажется более комфортным.

Дверца открылась, и на перрон спустился проводник в форменной амуниции. Он мельком проверял билеты, а большей частью помогал дамам взобраться по откидной лестнице (все же самодельный перрон находился значительно ниже вагонного порога). Когда очередь дошла до Хантера, раздался свисток паровоза, возвещавший, что еще немного – и поезд тронется. В спины нам дышал низенький усач, которого я про себя окрестила майским жуком.

Сиятельный, видя, что времени в обрез, схватил чемоданы, лихо закинул их в дверь и сам, не дожидаясь руки проводника, схватился за перила. Хантер вскинул ногу на первую ступеньку, отчего юбка задралась, обнажая ногу в фривольном чулке.

Сзади я услышала, как колобок сглотнул и прошептал восхищенно: «Какая женщина!» Но сиятельный, чьи острые уши были надежно замурованы кудрявым париком, так и не узнал, что произвел неизгладимое впечатление на отставного вояку.