Моргану только и осталось, что вернуться к лодке, и взвалить на плечо дорожные мешки. Мириам видела, как изменилось его лицо – от беспечности не осталось и следа.
– Считаешь, что-то случилось? – проговорила Мириам, пропуская семью вперед по горной тропинке.
– Я так глуп, Мири, – ответил Морган сквозь зубы. – Это время в Фелисе было так залито солнцем, и казалось, что тьма не наступит никогда. Я дурак. Я был счастлив, позабыв обо всем.
Мириам остановилась. Ему пришлось обернуться и посмотреть ей прямо в глаза. На миг девушке захотелось вернуться в лодку и оставить Дагмер. Он был их домом, но где-то там, за каменными стенами, уже таилась беда. Только она знала страшную тайну северного лорда – он ненавидел холод, и зима вгоняла его в тоску. Быть может, их судьба – жить под красной крышей в заросшем саду? Но они оба были Смотрителями, и в этом было не только геройство, но и долг.
Под солнцем Корсии время текло медленно, плавилось, как застывший мед. Морган никогда и не думал, что, застряв в деревеньке к югу от Фелиса, он заприметит жизнь, запавшую в его душу. Она просто бросалась в глаза, как и счастье вокруг.
Семья Коста, спасенная во время Призыва, заражала неуемной радостью. Косимо и Беттина были шумными – смеялись, игриво ссорились, снова смеялись, а их дочь с копной черных вьющихся волос и самым звонким голосом на свете, казалось, знала детские песенки со всей Корсии. Так бывало редко, но иногда Смотрители спасали нечто большее, чем жизнь мага. И дни в доме под красной крышей с громкой семьей корсианцев становились наградой за это ремесло.
Каждое утро в порту Морган надеялся не найти галеон, идущий в Дагмер. Ему хотелось еще хоть раз увидеть Мириам в том заброшенном саду на окраине маленькой деревни. Ему нравилось смотреть, как она, босая и разгоряченная, бегает с Дженной, хохочет, запрокидывая голову, визжит, совсем как девчонка. Падая в траву, они рассказывали друг другу детские небылицы: Дженна – корсианские, Мириам вспоминала руалийские. Ближе к вечеру она бралась помогать Беттине в кухне, а Морган никогда не мог и подумать, что Мириам так легко возьмется за стряпню. Он думал, что такие хлопоты совсем не про девиц, живущих в замке, пусть и так часто скитающихся по всем Изведанным землям.
Девушка проросла в Север, как зерно, брошенное в поле. Морган и забыл, что она росла под солнцем, и оно удивительно было ей к лицу. Беттина отдала Мириам бесцветную льняную блузу и алую юбку, и такая простая одежда украсила девушку ярче, чем платье, сшитое у самого лучшего портного в Дагмере. Впрочем, Морган признавал, что дело было вовсе не в одежде, а в открытых тонких щиколотках, белых, усыпанных веснушками плечах и шее, обычно спрятанной за непослушными кудрями. Здесь же, вдали от чужих глаз, Мириам собирала их на затылке тонкой серебряной шпилькой.
Им доводилось и прежде делить одну кровать, если она не была слишком тесна. Для каждого неизменно был свой край, и в этом неудобстве оба не видели ничего предосудительного. Жизнь в дороге диктовала свои правила, с которыми оставалось лишь примириться.
И все было хорошо до тех пор, пока однажды Морган не проснулся на рассвете, явственно ощущая аромат руалийской лаванды. Он медленно осознавал, что спал, уткнувшись лицом в волосы Мириам, а его рука лежала на ее плече. Он обнимал ее.
Не дыша, он приподнялся и увидел, как девушка мирно спит, удивился ее неприкрытой беззащитности. Не удержавшись, он аккуратно поправил локон, сбившийся на ее лицо. Он смотрел на нее и не мог отвести взгляд. Смотрел до тех пор, пока явственно не ощутил, как сильно хочет разбудить ее поцелуем. Ночная рубашка сбилась, и оголила веснушчатое плечо Мириам. Морган поддался чувству стыда – так сильно тем утром его взволновала девушка, чью манящую и опасную красоту ему прежде удавалось прятать за общим ремеслом.
Он заставил себя вспомнить другую. Ту, чьи локоны были темнее безлунной ночи.
И только это заставило его оторваться, спрыгнуть с кровати и начать поспешно натягивать одежду. Морган был неловок, а тело пылало огнем из-за охватившего его желания. Он не смог припомнить, когда прежде ему доводилось быть настолько же неуклюжим. Надевая рубаху, он зацепил рукавом медную вазу, где красовались красные цветы из сада, принесенные в комнату Мириам. Та со звоном ударилось о каменный пол.
– Морган? – удивленный сонный голос девушки загнал его в угол. – Что ты?..
– Я в гавань, – с раздражением бросил он.
Он злился сам на себя. Еще один взгляд на Мириам – и он пропал. Поэтому Морган прятал глаза, быстро собирая упавшие цветы.
– Ох, ведь еще толком не рассвело. Дай мне одеться, и мы…
– Я поеду один, – оборвал он ее. – Ты не выспалась.
Бам! Медная ваза излишне громко водрузилась на свое место.
– Я прекрасно…
– Я сказал, ты не выспалась, – объявил Морган и, немедля, выскочил из комнаты, хлопнув дверью.