Наконец, Аверет оказался у пещер – обиталища Братьев-во-Тьме. Там уже поджидал монах в черном. Его лицо было скрыто под капюшоном, а из-под него виднелась темная повязка, ограждающая глаза от любого света.
– Да будет славно имя Создателя и Его Пророков, – этими словами юноша обращался к каждому монаху из пещер, но никогда не ждал ответа – те давали обет, отрекались от мира, живя в тишине одними лишь молчаливыми молитвами.
Эта жертва была настолько велика, что внушала трепет, однако же, неспособный подменить собой искренее сочувствие. Аверет жалел монаха, пускай тот и был вором, что выдавали укороченные палачом пальцы.
Вместе с Братом-во-Тьме они быстро справились с поклажей. Тот ловко орудовал тростью, подхватывая кувшин, нагружал собственную тележку. Аверет старался не вставать у него на пути.
Когда над монастырем разнесся колокольный звон, черный монах с явной укоризной хлопнул молодого послушника по плечу.
– Помолись за меня, брат. Твои молитвы куда дороже, – юноша стремился не звучать слишком беспечно, но тут же получил тростью под колено.
Аверет лишь примирительно склонил голову, по обыкновению забыв, что старый вор не видит ничего, кроме мрака.
Правя повозкой по пути к стенам монастыря, он вновь размышлял, какими страшными были грехи Братьев-во-Тьме, если они оставляли жизнь с ее красками и светом. Он плохо мог представить любовь, но был влюблен в каждый свой день, испытывая счастье чувствовать. Ему нравился луч света, что пробивался в келью в солнечный день, шуршание страниц, хруст хлебной корки, аромат примятой травы или запах винного погреба и дубовых бочек. Во всем, что доводилось ощущать, ему виделась улыбка Создателя.
Аверет спешил завершить работу и забыться сном, прежде чем монахи вернутся с вечерней трапезы. Если не попадаться на глаза, его отсутствие во время всеобщей молитвы могло остаться незамеченным.
Оказавшись во дворе монастыря, он ловко переставил кувшины в легкую тачку, распряг лошаденку и отправил ее в стойло. Вокруг было тихо и все шло так, как юноша и задумал, пока один из кувшинов не выскользнул из его рук возле одной из келий. Прибирая черепки, он быстро оглянулся по сторонам и неприметно провел ладонью над разлитой водой. Та зашипела и испарилась, словно ее и не было.
Вот за что мать так ненавидела его, называла выродком, морила голодом и холодом в надежде, что приведет к нему смерть.
О магии Аверет услышал лишь от дяди. Именно Карелл уверил мальчика, что тот не проклят и не придается греху. Но такой дар должен был оставаться для всех тайной.
– Что случится, если однажды ты будешь недостаточно осторожен, Ивэн? Совсем как теперь.
Юноша вздрогнул, услышав свое настоящее имя, обернулся, не вставая с колен, и тут же увидел протянутую руку дяди.
– Простите, аббат Карелл. Я не слышал шагов, – проговорил он, опираясь на его ладонь.
– Это мог быть не я. Такую шалость мог заметить и кто-то другой, – Карелл между делом поднял следующий кувшин с тележки, поставил его у входа в келью. – Как быть, если все узнают, что племянник аббата Монастыря Всех Пророков – маг? Тебе ведь известно, что кое-где такой одаренный юноша, как ты, до сих пор может попасть на костер? Дикарство и малограмотность неискоренимы – вот два порока, дающие ростки ненависти. К моему стыду, им нашлось место даже здесь, в этих стенах.
– Но вы сражаетесь с этим, дядя, – Ивэн заговорил еще тише и мягче, чем аббат, быстро разобравшись, что тот страдает от злобы или возмущения. – И я клянусь, что впредь буду осторожен. Ровно до тех пор, пока вы не одержите победу. Если желаете, прикажите и тиронец с радостью прочистит мне уши. Едва ли это будет сложно.
Карелл усмехнулся, тряхнув рано поседевшей головой.
– Иногда память меня подводит, и я забываю, что не могу требовать великой праведности, от того, кому так не идет сутана. Из тебя выйдет отличный мечник или винодел. Или тот, кого ты себе даже не можешь представить, пряча по карманам глиняные черепки.
– Кто же? – тихо спросил Аверет, даже не ожидая ответа.
– Отправляйся ко сну. Кем бы ты не стал, труд сделает тебя лучше, – аббат услышал голоса в глубине коридора и кивнул в сторону кельи Ивэна, не защищенной дверью. Так было принято в этом монастыре. Комнаты монахов зияли скупой пустотой. Они не запирались ни дверью, ни замком, ведь настоящему праведнику было нечего прятать от чужих глаз.
Юноша уходил от дяди с неизменной улыбкой. Ему нравилось думать, что этот невозмутимый, но суровый аббат и есть его семья. Он закрывал его образом красивую женщину с волосами цвета восходящего солнца, ту, что не смогла и не захотела дать ему ничего, кроме ноющей пустоты и боли там, где должны были остаться любовь матери.
Аверет зажег свечу, омыл ледяной водой руки и лицо, вернул молитвенный долг Создателю, опустившись на колени у кровати. Но его мысли были слишком далеки. Он все думал, какую судьбу готовил ему дядя, обращаясь к всевышнему по привычке, но не от сердца.