– Ты не видишь не оттого, что глуп, как он, безусловно, считает, а потому что не ждешь от него самого плохого. Веришь, что в глубине своей темной души твой сын сохранил в себе нечто хорошее. Надеешься, что он еще мал, и перерастет жажду смерти. Но, гром меня разрази, это не так! Что выросло, то выросло – оборотень в вашей волчьей стае. Ты слышал, что за речи он говорит? Величие, земля, весь мир… Твой паскудствующий отпрыск мечтал о тирронском табаке. Вот и вся любовь к прелестнице Эйре!
Рейнард в самом деле был исключением – под строжайшим контролем он вывозил табак из Тирона. В Дагмере его использовали целители для мазей и микстур, способных притупить боль и заживить раны. Попав не в те руки, он превращался в дурман, особенно опасный для магов. Под его действием было легко потерять контроль, отчего дар становился разрушительнее, а сам маг мог выйти за пределы собственных сил.
– Гален, по правде сказать, не самый способный, – продолжал Стейн. – Даже моя дочь справится с ним без труда, не говоря уж о малышке Мириам – та прихлопнет его и не заметит, что случилось. Но он жаждет величия. Единственное, чем одарил его Создатель — это изворотливый ум. Заполучив Эйру, он хотел добраться до товаров Рейнарда. Вот, что она значила для него. И прости меня, мой король, сердечно, но я не верю, что этот паскуда – твой сын.
Закончив, Локхарт задыхался от вплеснувшихся слов. Он склонил голову перед королем, не желая смотреть в его пытливые глаза. Он ждал бури, но голос Аарона оказался неожиданно мягким, даже сочувствующим.
– Стейн, твой ум не менее живой, чем тот, которым Создатель наделил моего сына, – вкрадчиво проговорил король. – Ты бы не стал напрасно клеветать на него, но что заставило тебя говорить о табаке? Это не единственный товар семьи Таррен.
– Он, – Стейн неожиданно указал на Моргана и криво усмехнулся, – все правильно сделал, но этого слишком мало, чтобы вытрясти из мальчишки всю дурь.
Старший из Брандов все рассматривал сбитые костяшки пальцев и молчал. Аарон многозначительно взглянул на брата, догадавшись, что тот тоже мог знать о планах Галена.
– Откуда вы
– Давайте пригласим сюда Мири, – Стейн всплеснул руками и грубо выругался. – Морган достаточно хорошо научил девчонку выносить подобных ублюдков. Они платят ей за это своими секретами. Я ведь могу спокойно говорить, что он ублюдок? Ведь он отказался от тебя, Аарон!
– Не припомню, чтобы раньше тебе требовалось мое дозволение, – нарочито равнодушно отозвался король.
– Не нужно беспокоить девушку, – Морган нехотя ввязался в разговор. – Гален расспрашивал ее про порошок. А она… Она южанка. И долго жила в порту. И видела магов, не мысляших себя без этой дряни. Он об этом знал, и именно поэтому расспрашивал.
– И она единственная девушка, способная с ним говорить, – продолжил за него Аарон. – Вы оба знали об этом и молчали.
– Не один ты не заметил, как вырос твой сын, как стал плевать тебе под ноги и проклинать дом, где вырос, – буркнул Локхарт.
– Только Мириам восприняла его слова серьезно, Аарон, – попытался оправдаться Морган. – Оттого и рассказала мне, а когда
– Достаточно! Я принял решение, – король нахмурился, сжал пальцами гудящие виски. – Не нужно никакой охраны. Пусть Гален будет волен в своих решениях. Вы говорите, что он вырос. Слова его опасны, но для меня он мальчик, заигравшийся и обделенный мудростью. Я не желаю, чтобы трон достался ему после моей смерти. И вы оба должны поклясться, что моя воля будет исполнена.
– Я клянусь, – не раздумывая бросил Стейн.
– Хочешь, чтобы я служил тебе и после того, как ты умрешь? – хмыкнул Морган, искривив губы в подобии улыбки. – Никогда мне не будет от тебя покоя!
Аарон не усмехнулся в ответ, только выжидающе смотрел на брата.
– Клянусь, – сдался Морган. – У короля Аарона есть только один наследник. И другого отныне не существует.
Мириам закончила собирать дорожный мешок. Там было не так много одежды, а забитым до отказа он выглядел из-за эликсиров и кое-какой еды, врученной ей чрезмерно заботливой кухаркой. Надоедливой квочкой та тряслась над девушкой и всякий раз, когда она собиралась в дорогу – вручала ей вонючие сыры из козьего молока и хлеб, а он успел высыхать еще до того, как она покидала Дагмер.
Забив сумку, Мириам привела в порядок себя. Белая льняная блуза была застегнута до самой крайней пуговицы, как и накинутый сверху жилет. Маленький кинжал с янтарем, рассыпанным по рукояти, выкованный для нее самим Стейном Локхартом, привычно спрятался за голенище зашнурованного сапожка, а короткий кнут – за широкий кожаный пояс. Свою гордость – густые рыжие волосы, ниспадающие до самой талии – она тщательно, прядка к прядке собрала на затылке. Впрочем, тщетно – они были своенравны, как и их обладательница.