Не прощаясь, он спрыгнул с большого плоского камня, и галька зашелестела под тяжестью его сапог. Один взмах руки, и его черно-белые воины слажено двинулись прочь. Впереди их ждал тяжелый марш через горы и снег.
Горло Аарона саднило. Еще миг назад он выкрикивал слова о свободе и равенстве, о темном прошлом и будущем. Каким оно будет? Эта ноша теперь лежала на его плечах, как и кроваво-алый коронационный плащ, сшитый для отца. Он тонул в нем, как в неизвестности.
– Я клянусь заплатить любую цену. Я стану правителем лучшим, чем ты, отец. И ты гордился бы мной. Короли будут умирать от зависти, умолять, чтобы лучшие из магов служили им.
Никто не славил короля Аарона. Он не слышал ничего, кроме шепота волн. Он не хотел смотреть вновь на толпу, где непременно бы разглядел глаза своей Ульвэ. Но вдруг ощутил, как ее озябшие пальцы едва приметно коснулись его ладони.
– Отец ненавидит меня, но я буду твоей до тех пор, пока ты не прогонишь меня прочь. Я знаю, что ты не поверишь, но сердце каждого из этих магов будет ликовать, как только схлынет скорбь. Мы не забудем тебе этого, Аарон.
Глава 14. Рождение бури
Морган вышагивал по жухлой листве, запорошившей тропинку к часовне. Она была расчищена садовником, пока весь замок был погружен в сон, но поздняя осень не ценила его трудов – темно-красные листья вновь укрыли ее плотным покрывалом. Зима все не приходила, все топталась на пороге, изредка посыпая Дагмер хрупкими кристалликами снега, но не задерживалась надолго. С губ Моргана срывался пар, и он радовался, что его плащ оторочен мехом. Поежившись, он перешел через мост, укутанный туманом. Холод лишал его ясности ума, и в этом он видел злую насмешку судьбы. Имя приковало его к северу, к этой суровой земле. Он любил ее, но отправился бы прочь за Великое море, будь его воля.
Воля. Как много недозволенности было в этом слове! Он чувствовал ее вкус лишь там, далеко за пределами северных земель. Иной раз он ругал себя за то, что однажды испробовал ее.
– Свобода… Экая дрянь, – с усмешкой пробубнил Морган под нос.
Решением Совета именно он лишит ее навсегда будущего короля Дагмера, водрузив на его голову искусно сплетенную серебряную корону, украшенную сверкающими рубинами. Иная власть сковывает покрепче оков, и от того он хотел непременно помолиться перед тем, как взять на душу новый грех.
Подходя к часовне, Морган застал молодого служителя церкви в саду. Тот, подобрав полы темного незамысловатого одеяния, беззаботно пинал опавшие яблоки и следил какое из них улетит дальше.
Старый пастор почил пару зим назад, а после в город был направлен Эйлейв, не внушающий и капли благоговения. Он был нелеп и суетлив, но временами мудр как вековой старец, за что прихожане его снисходительно любили.
– Все дела твои во славу Создателя, святой брат, – проговорил Морган, решив наконец обратить на себя внимание пастора.
Тот испугано взвился на месте, будто получил удар под дых. Его большие чистые глаза распахнулись еще шире от испуга.
– Проклятье! – выругался он. – Отчего ты ходишь так тихо, милорд? Это можно счесть неприличным.
Морган решил воздержаться от разговоров о приличиях, памятуя об упавших яблоках, разлетевшихся по округе.
– Принц исповедался? – спросил он, рассчитывая, что юноша уважит традицию.
– Нет, – пожал плечами пастор. – Сказал, что Создатель и без того знает о его грехах. Лорд Морган?
– Да, друг мой?
Моргану нравился Эйлейв, вопреки тому, что сам исповедоваться перед ним бы не стал. Он был настоящим, бесхитростным, что его непременно уничтожило бы там, в другом мире, за стеной Дагмера.
– Что мне делать с королем, что так истово молится? Да он бы стал более благочестивым пастором, чем я сам!
– Смотри, как бы он отобрал у тебя приход. Ряса послушника ему привычнее вышитых серебром дублетов. Почему ты оставил его одного?
– Он прогнал меня! – выпалил пастор, всплеснув руками. – Останови его! Иначе он пропустит собственную коронацию. Я не смею.