– Не знаю, – ответил Зак после долгой паузы.
То есть «да, но не хочу говорить». Это могло означать, что Зак знает о связи между миской и статуэткой – либо что он просто не умеет врать, когда его спрашивают в лоб. И то и другое вполне вероятно.
– Ладно, – вздохнул я, – подброшу тебя до дома.
– С чего бы это? – недоверчиво спросил Зак.
– Трансфер включен в пакет услуг, сэр.
В полиции дела делаются так: из пункта А едешь в пункт Б, где выясняешь нечто такое, что заставляет тебя ехать обратно в пункт А, задавать вопросы, которые не задал сразу, потому что не знал, что это важно. А если совсем не повезет, то в оба конца ты потащишься во время сильнейшего снегопада за всю историю метеонаблюдений в компании Закари Палмера, который будет давать ценные советы по вождению.
Барахолка на Портобелло-роуд из последних сил сопротивлялась стихии. Половина ларьков была закрыта, а хозяева тех, что работали, притопывали ногами и стучали зубами от холода. Одно хорошо: по дороге к бывшим конюшням Кенсингтон Парк Гарденс проехало сегодня столько служебных машин, что снега там совсем не осталось.
Фигурка стояла именно там, где я ее видел, – на камине в гостиной. Ее обработали дактилоскопическим порошком, но не сочли нужным забирать. А домработница по имени Соня все-таки пришла. Она оказалась итальянкой и была занята: под бдительным взором констебля Гулид ликвидировала раздрай, оставшийся после толпы криминалистов.
– Вообще-то мы не обязаны этим заниматься, – проворчала Гулид.
Это правда: даже офицеры по связям с родственниками не обязаны контролировать уборку дома, куда вот-вот прибудут эти самые родственники, убитые горем. Хотя, наверно, для семьи американского сенатора сделали исключение.
– Ее допрашивали? – спросил я.
– Конечно, нет, – фыркнула констебль. – Мы же не умеем работать, вот и забыли расспросить ее о перемещениях жертвы.
Я очень нехорошо на нее посмотрел. Она вздохнула и сказала:
– Ладно, извини. Из аэропорта звонил его отец. По-моему, он совсем плох.
– Тяжко было, да?
Зак тем временем рылся по кухонным шкафам – искал, чего бы пожевать. Гулид, кивнув на него, сказала:
– Вряд ли твоему приятелю понравится, если сенатор застанет его здесь.
– А это уже не моя забота, – ответил я.
– Ну конечно! Сбагрил его мне и рад? – возмутилась она. – Можешь забирать свою статуэтку.
– Это очень необычная статуэтка, – заметил я.
На самом деле ничего необычного в ней не было. По крайней мере, внешне. Вечная классика: Венера-Афродита, смущенная вниманием скульптора, одной рукой прикрывает грудь, а другой поддерживает ткань, обернутую вокруг бедер. Сюжет, любимый ценителями искусства в те далекие унылые дни, когда еще не придумали интернет и порнографию. Высотой она была всего-то сантиметров двадцать.
Лишь когда я взял фигурку в руки, стало ясно, что не только материал тот же самый, но и магия тоже немного чувствуется. Не так сильно, как от миски, но если б речь шла об уровне радиоактивности, мой счетчик Гейгера уже зашкалил бы.
Интересно, подумал я, чувствовал ли это Джеймс Галлахер? Мог ли он все же заниматься магией? Найтингейл говорил, в Америке была собственная магическая традиция, и даже не одна, но он полагает, вся тамошняя магия после Второй мировой тоже угасла. Однако он мог и ошибаться: до сих пор его осведомленность по этому вопросу оставляла желать лучшего.
Соня приехала в Лондон из деревеньки рядом с Бриндизи. Она сказала, что хорошо помнит эту статуэтку. Джеймс купил ее у кого-то неподалеку отсюда. Я спросил, имеет ли она в виду рынок Портобелло. Оказалось, нет – он ее купил на частном аукционе в доме на Повис-сквер. Я переспросил, не путает ли она чего.
– Конечно, нет, – ответила Соня, – он спрашивал меня, как туда проехать.
Повис-сквер – типичная поздневикторианская площадь. Прямоугольник, где разбит небольшой парк, а по периметру стоят таунхаусы. Сегодня снег бесформенным белым одеялом лежал на клумбах, полностью их скрывая. Из-за тяжелых туч темнеть начало еще раньше, чем обычно. Я припарковался на углу с западной стороны, вышел и стал считать дома, пока не добрался до двадцать пятого.
Фасад дома скрывали леса – основательные такие, с навесами из полиэтилена, чтобы не сыпалась пыль и строительный мусор. Это означало, что большие деньги поглотили еще один старинный особняк. Раньше сначала выносили первые этажи, но нынче у богачей в моде ломать сразу все внутри.
Учитывая снегопад, было странно, что из-под навесов на лесах пробивался свет. Там даже кто-то переговаривался на польском или румынском. На каком-то восточноевропейском, в общем. Наверно, подумал я, у них на родине это не считается за непогоду.
