Шерли полностью

– Это точно! Помните, мистер Мур, какой ливень и ветер были в прошлую среду? Такая поднялась буря, что Шерли не позволила оседлать Зои. Но если для лошади погода слишком плоха, то самой Шерли любое ненастье нипочем: в тот день она дошла пешком почти до Наннели. А когда вернулась, я спросил, не боится ли она простуды. «Нисколько, – ответила Шерли. – Для меня стало бы счастьем простудиться. Знаешь, Генри, лучше бы я слегла со старой доброй простудой и умерла в жару и бреду, как другие христиане». Вот видите, сэр, насколько она безрассудна!

– Действительно безрассудна! Пойди узнай, где она сейчас, и если тебе удастся переговорить с ней с глазу на глаз, попроси ее зайти сюда на пару минут.

– Хорошо, сэр.

Парнишка поднял костыль и хотел идти, однако Мур его окликнул:

– Генри, подожди!

Тот обернулся.

– Не говори с ней так, словно я велю, чтобы она пришла, лучше просто позови в классную комнату, как обычно зовешь.

– Понимаю, сэр. Так она скорее послушается.

– И еще, Генри…

– Да, сэр?

– Я тебя позову, когда будет нужно. А пока ты освобожден от уроков.

Мальчик ушел. Оставшись один, Мур поднялся из-за стола. «Мне легко держаться строго и покровительственно с Генри, – думал он. – Я могу делать вид, будто его тревоги беспочвенны, и взирать на его юношескую пылкость du haut de ma grandeur[114]. С ним я могу говорить так, словно в моих глазах они оба еще дети. Но сумею ли я выдержать этот тон с ней? Случались моменты, когда я, казалось, забывал о нем, и тогда смущение и покорность были готовы сокрушить меня и отдать на милость тирану. Мой собственный язык не слушался, и я едва не выдал себя, едва не предстал перед ней не в обличье строгого учителя, а совсем в другом виде. Впрочем, я верю, что не натворю глупостей. Пусть сэр Филипп Наннели краснеет, когда встречается с Шерли взглядом: он может позволить себе снизойти до покорности, даже не стыдиться того, что его рука дрожит от ее прикосновений. Но если бы кто-либо из фермеров попробовал так откровенно демонстрировать свою влюбленность, на него надели бы смирительную рубашку, не иначе! До сих пор я держался с Шерли безупречно. Она сидела рядом со мной, а я был спокоен. Встречал ее взгляды и улыбки как… как учитель, соб кем, ственно, и являюсь. Я так ни разу и не коснулся руки Шерли, не прошел через это испытание. Я не фермер, не лакей и никогда не был ее рабом или слугой. Но я беден, и это обязывает меня заботиться о чувстве собственного достоинства, чтобы ничем его не унизить. Что она имела в виду, намекнув на людей, превращающих живую плоть в камень? Мне это понравилось, сам не знаю почему, однако я не решился спросить. Наверное, я никогда не позволю себе вникать в ее слова или поступки, потому что иначе позабуду о здравом смысле и поверю в романтику. Порой меня переполняет некий странный и таинственный восторг, однако я никогда не осмелюсь… и не буду о нем вспоминать! Я решил как можно дольше сохранять за собой право повторять слова апостола Павла: «Я не безумствую, но говорю слова истины и здравого смысла»[115].

Луи Мур прислушался.

«Придет она или нет? – спросил он себя. – Как примет мою просьбу? Простодушно или с презрением? Как дитя или как королева? Ведь в ней есть и то и другое. Если Шерли придет, что я ей скажу? Чем объяснить дерзость своей просьбы? Извиниться перед ней? Я готов униженно просить о прощении, но поможет ли мне извинение занять позицию, необходимую для разговора? Я должен играть роль наставника, иначе… О, кажется, скрипнула дверь…»

Он ждал. Минута бежала за минутой.

«Нет, Шерли не захочет прийти. Наверное, Генри уговаривает ее, а она отказывается. Моя просьба выглядит в ее глазах дерзостью, но пусть только придет, и я докажу ей обратное. Пусть даже упрямится, это меня укрепит. Меня вполне устраивает, когда Шерли облачена в броню гордости и вооружена стрелами насмешек. Презрительные слова, слетающие с ее губ, высокомерные взгляды ободряют меня, вливают новые силы… Кажется, кто-то идет, и это не Генри».

Дверь отворилась, и в комнату вошла мисс Килдар. Очевидно, ей передали приглашение, когда она занималась рукоделием, и она прихватила свою работу с собой. В тот день Шерли никуда не поехала, и, похоже, проводила время в тишине и покое. На ней было простое домашнее платье с шелковым передником. Сейчас она нисколько не походила на Фалестрис, царицу амазонок, а выглядела как скромная домохозяйка, хранительница семейного очага. Мистер Мур смутился. Ему следовало бы заговорить с ней сдержанно и сурово, да он бы так и сделал, если бы она смотрела на него свысока или дерзила, однако Шерли никогда не выглядела такой послушной и робкой. Она застенчиво опустила голову, а щеки зарделись от смущения. Учитель молчал, не зная, что сказать.

Шерли остановилась между дверью и письменным столом.

– Вы хотели меня видеть, сэр? – спросила она.

– Я осмелился послать за вами, мисс Килдар. Не уделите ли мне несколько минут?

Она подождала, продолжая шить, потом спросила, не поднимая головы:

– Я вас слушаю, сэр. О чем вы хотите поговорить?