Шерлок Холмс и доктор Ватсон полностью

– Это что, знаменитый преступник самого высокого ранга? Столь же известный своим искусством в мире зла, сколько...

– Как не стыдно, Ватсон! – укоризненно произнес Холмс.

– Я хотел сказать: сколько сокрытый от глаз добропорядочного общества.

Холмс рассмеялся.

– Один-ноль в вашу пользу, Ватсон! У вас появилось чувство юмора, которым вы искусно пользуетесь. С вами надо держать ухо востро. Но ваше утверждение все равно не выдерживает критики. Называя Мориарти преступником, вы сами преступаете закон – и в этом вся прелесть и острота ситуации. Величайший интриган всех времен, автор всех главных преступлений века, незримая рука, решающая судьбы наций! И этот человек так далек от малейшего подозрения, так защищен от любых нападок, так неподражаемо умеет оставаться в тени, что, услыхав ваши опрометчивые слова, мог бы подать в суд и потребовать компенсации за моральный ущерб в сумме вашей годовой пенсии. Как! Вы оскорбили прославленного автора «Движения астероида» – исследования, достигшего таких высот чистой математики, что во всем научном мире не нашлось специалиста его рецензировать! Вы подумайте, на кого замахнулись! Мелкий злопыхатель и оклеветанный им уважаемый профессор – вот как распределились бы ваши роли. Ведь это гений, Ватсон! Если я уцелею, охотясь за дичью не столь крупной, то мы с ним непременно сразимся.

– Ах, как бы я хотел быть тогда рядом, – с готовностью отозвался я. – Но вы так ничего и не сказали о Порлоке.

– Порлок? Так называемый Порлок всего-навсего звено в цепи, имеющей касательство к упомянутой высокой особе. Как видите, это звено с изъяном. Но, насколько я успел убедиться, – это единственный изъян во всей цепи.

– Но ведь прочность цепи равна прочности ее самого слабого звена, как говорит пословица.

– Совершенно верно, мой дорогой Ватсон. Отсюда и проистекает крайняя важность Порлока. Толкаемый зачаточным стремлением к добру, которое дважды тайно вознаграждалось десятифунтовой банкнотой, полученной от меня окольным путем, он раз или два сообщал мне те важные сведения, которые позволяют предотвратить замышляемое преступление, а не служат ключом к уже совершенному. Не сомневаюсь, что эта записка именно такого свойства.

Холмс вновь развернул письмо над тарелкой с нетронутым завтраком. Я встал и, склонившись над его плечом, начал разглядывать текст:

– Что вы думаете об этом, Холмс?

– Попытка сообщить мне секретные сведения.

– Но как можно прочитать зашифрованный текст, если нет ключа?

– На этот раз никак.

– Что значит «на этот раз»?

– А то, что большинство шифров я читаю с той же легкостью, с какой вы разгадываете воскресный кроссворд. Все их незамысловатые приемы служат лишь небольшой гимнастикой ума, нисколько не утомляя его. Но наша шифровка совсем другого рода. Без сомнения, эти цифры – порядковые номера слов в какой-то книге. И пока я не узнаю, какая это книга и какая страница, я бессилен.

– Но почему среди цифр остались незашифрованными слова «Дуглас» и «Берлстон»?

– Потому что этих слов на той странице не оказалось.

– Тогда почему он не назвал книги?

– Думаю, что и вы, Ватсон, с вашей врожденной осмотрительностью, которая так восхищает друзей, не рискнули бы сунуть в один конверт шифрованное сообщение и ключ к нему. Ведь если такое письмо попадет не по адресу, автор погиб. Если же послать ключ отдельно, то мало вероятности, что оба письма попадут к одному и тому же лицу. Стало быть, нам остается ждать следующей почты. Я очень надеюсь, что мы получим с ней ключ, а возможно, и саму книгу, что даже более вероятно.

Через несколько минут предположение Холмса блестяще подтвердилось: в дверях появился рассыльный Билли с вожделенным письмом в руке.

– Тот же почерк, – немедленно определил Холмс, осматривая конверт. – И на этот раз с подписью, – добавил он взволнованно, развернув листок. – Ну что ж, приступим, Ватсон.

Однако, пробежав глазами содержание записки, он нахмурился:

– Боже мой, Ватсон, какое разочарование! Боюсь, что все наши ожидания пошли прахом. Этого типа Порлока, к несчастью, спугнули. Вот все, что он пишет: