– Вижу, мы еще многому можем научить друг друга, Уотсон. И это очень хорошо. В общем, Сантини продолжил, желая разъяснить мне ситуацию: «Соратники мисс Бёрнет убедили меня, что бумаги не хранились в Дозорной Башне или где-нибудь поблизости. Они это проверили. Однако существуют границы, за которые нельзя переходить в чужой стране. И, несмотря на все рвение, им не хватало навыков опытного сыщика. Поэтому нам нужны вы, мистер Холмс, чтобы проследить передвижения Мурильо в Англии до того, как его опознали под именем Хендерсона, и выяснить местонахождение бумаг. Остальное я беру на себя. Мне бы также хотелось получить детальный отчет о ваших расходах».
«Вы слишком спешите, сэр, – прервал я его, подняв руку, чтобы остановить готовый хлынуть словесный поток. – Это дело для опытной ищейки, как любит выражаться мой коллега. Но я вряд ли гожусь на роль вашего агента. Меня не занимают дела, не требующие хотя бы отчасти применения логической дедукции».
Казалось, Сантини скорее поражен, чем разгневан отказом: «Но, мистер Холмс, я считал, что вы, как друг демократии…»
«Как друг демократии, сэр, я советую вам искать помощь в другом месте. Здесь, в Лондоне, много полицейских сыщиков и не меньше частных. Насколько мне известно, теперь я уже не единственный детектив-консультант. На самом деле вы не прогадаете, если обратитесь к молодому человеку по имени Фредерик Дарней, который довольно подробно изучал мой метод. Уверен, он лучше подойдет для этой задачи. Кто знает, возможно, он даже представит вам детальный отчет о своих расходах? Теперь прошу меня извинить, но я должен вернуться к разборке папок с делами, которой был занят перед вашим приходом. С сожалением должен отметить, что они пришли в полный беспорядок за время моего отсутствия. Хорошего вам дня, сэр».
Возможно, я поступил опрометчиво, Уотсон, но мы все должны чем-то жертвовать ради нашего искусства, и теперь моя очередь.
– Подумать только, такое многообещающее дело! – простонал я.
– Ба! Рутинная работа детектива. Где то необычное, что единственно и привлекает меня?
– Но разве вы сами не говорили, что некоторые из самых интересных ваших дел возникли из наблюдений за обыденными мелочами?
Должно быть, в моем тоне прорвалось нерациональное раздражение, вызванное высокомерием Холмса, потому что он ответил мне в той спокойной, выдержанной манере, которую приберегают для капризного ребенка:
– Я не нанимался в тайные агенты, чтобы решать политические проблемы чужой страны, Уотсон. Речь идет о международных интригах. И это дело настолько прозрачное, что даже лишенные воображения сыщики Скотленд-Ярда способны в нем разобраться. Я бы предложил вам кофе, Уотсон, но боюсь, кофейник уже остыл. Эта встреча заключала в себе только одну маленькую тайну: мистер Сантини осмелился мне солгать.
– Солгать?
– Я нахожу его историю с мемуарами поверженного тирана лживой в двух пунктах. Я далек от современной политической практики, но мне кажется странным, что обнаружение списка потенциальных предателей в Сан-Педро не привело бы естественным образом к их разоблачению.
Я задумался над вероятностью таких событий.
– Убийц Цезаря погубила речь Марка Антония, – заметил я.
– Смелая метафора, Уотсон! Есть еще одна причина, заставляющая предположить, что история Сантини сфабрикована. Когда он занервничал из-за моего безразличия – с сожалением должен сказать, что такую реакцию я часто вызываю у людей, – то едва не проговорился об истинной природе своей миссии. У меня есть строгое правило: я позволяю тайне присутствовать только в самом начале моих дел. Даже для премьер-министра я не отступлю от него и не вижу причин делать это сейчас.
Я устало пожал плечами и поднялся, чтобы составить посуду на поднос в надежде, что рано или поздно служанка его обнаружит и отнесет на кухню. Холмс посмотрел на меня и, должно быть, уловил сожаление, написанное на моем лице.
– Не отчаивайтесь, старина, – утешил он. – Я очень удивлюсь, если мы вскоре снова не услышим о нашем загадочном мистере Сантини.
– Что заставляет вас так думать, Холмс? – заинтересовался я.
– Его уход оставил во мне тревожное ощущение. После моего довольно резкого отказа он поднялся со стула очень медленно, как будто был инвалидом. Сантини дрожал, и это проявление преувеличенной слабости сменилось плохо скрываемым гневом. Он поднял свою трость, повернулся и двинулся на меня, держа ее перед собой, как оружие. Когда железный наконечник оказался в паре дюймов от моего носа, он произнес дрожащим от ярости голосом: «Сегодня вы совершили ужасную ошибку, мистер Холмс. Вы держали в своих руках множество жизней, но не пожелали их спасти».
Я не видел смысла отвечать: это только еще больше накалило бы страсти. Он вышел, не сказав больше ни слова, а я смог наконец достать из-под стула трубку. За мою долгую практику мне угрожали не раз, но, уверяю вас, Уотсон, только в туманных словах Сантини я почувствовал настоящую угрозу. Не думаю, что пройдет слишком много времени, прежде чем мы постигнем их значение.
