— Она разделалась со всем, что могло быть связано со Стейси Грейси. Со всем, что пахло, как она. Со всем, что имело ее привкус. Со всем, что хоть как-то напоминало о ней.
Но Джедди не сдается. Понимаете, она еще не совсем «за» в отношении всей этой операции. Ну ладно, она в деле. По самую шею. Но если бы у нее был выбор, она бы не стала участвовать. С другой стороны, все эти колдовские штучки имеют для Джедди какую-то нездоровую привлекательность, да к тому же ей по-настоящему хочется, чтобы старшая сестра вернулась к нормальной жизни.
Тут Джедди вспоминает про ковер:
— Ковер! Что она с ним сделала?
Донна не отвечает, и Джедди кидается к шкафу посмотреть, нет ли его там.
Ковра в шкафу нет.
— Пятьдесят монет в неделю, чтобы трахнуть чужого мужика на каминном коврике! В няньки, что ли, пойти? — говорит Донна.
Сейчас она говорит языком Джедди. Как насчет хорошего перепихона на ковре у камина, когда пламя чуть не лижет твое тело? Штука из жизни кинозвезд. А ведь если честно, у Джедди к Бобби всегда была слабость.
— Ковер — подходящее местечко. Для мерзавца он не такой уж урод, Бобби-то, — говорит Джедди.
Они смотрят в огонь, и в их головах появляется образ Бобби и Стейси Грейси, которые трахаются на ковре. Ее маленькая задница (тугая маленькая задница) то сплющивается, то опять круглеет в такт движениям Бобби. Туда — обратно. Туда — обратно. А руки Стейси Грейси, наверное, вцепились в кромку ковра, и каждый толчок возносит ее все выше и выше, и она стонет, еще и еще, и мечется по ковру, и кончает. Ковер превращается в ковер-самолет, и со свистом летает по комнате, и пролетает под декоративной аркой на кухню и обратно. Это накладывает отпечаток Стейси Грейси, этой сучки в период течки, на всю квартиру Кэролайн.
Донна пытается представить себе, каково это было для Кэролайн: прийти домой и увидеть их на ковре, запутавшихся в объятиях друг друга, подобных какому-то отвратительному восьминогому розовому животному, устремленному к одной цели. Донна пытается представить себе, какое кровожадное выражение было у Кэролайн. На лице Стейси Грейси последние судороги оргазма, и она только что не улыбается. Прилив уже миновал, но отлив еще несет с собой легкие спазмы. Баранья усмешка Бобби, когда он набрасывает на себя что-то и говорит Кэролайн: «
Кое-что Кэролайн знала — но только со слов Бобби. Донне делается плохо. Точнее говоря, ей передается состояние Кэролайн, и она просто поверить не может, как у Кэролайн безрадостно на душе. Вместо того чтобы читать мысли Кэролайн, Донна читает у нее в душе.
— Если все это не сработает, Кэролайн что-нибудь над собой сделает. Покончит с собой.
— Донна! Не говори так!
— Это только мои догадки. Но она не в себе.
— Заткнись, — приказывает Джедди. — Ты меня в дрожь вгоняешь.
Они замолкают и опять начинают оглядываться по сторонам. Может быть, глаз зацепится за что-нибудь и появится тема для разговора. Они боятся потерять сестру и не хотят говорить ни слова про самоубийство. Уж Джедди-то хорошо известно, что это такое. Слишком часто она сама была близка к самоубийству, пока сестрам и особенно матушке не удалось вернуть ее к жизни. Но ничего такого Донне и Джедди на глаза не попадается. Все провоняло Бобби и Стейси Грейси, да еще и эта голова в холодильнике. Существо в белой могиле. И куда теперь эту морозилку? Джедди в конце концов останавливает свой взгляд на груди Донны. Ничего такого в этом нет — женщины часто разглядывают телеса других женщин, будь то даже сестры. Это знак восхищения или просто желание кое-что сравнить. Во всяком случае, грудь у Джедди получше будет, чем у Донны. Это вам всякий скажет. Но для ее фигуры, думает Джедди, грудь у Донны в самый раз. Донна никогда не рожала, так что она до сих пор смотрится как журавль в небе, а не синица в руках.
И тут в поле зрения Джедди попадает штука, которая ей совсем не нравится. Нет, сэр. Ей это не по душе. На шее у Донны висит распятие на тоненькой золотой цепочке. Распятие перевернуто вверх ногами.
— У тебя распятие кверх ногами. Так ты на себя несчастье накличешь, знаешь ли.
Донна насмешливо улыбается и вытаскивает кощунственное распятие у себя из-под черного платья. Кровь должна приливать к голове Иисуса. А как тогда быть с весом, который приходится на руки? Или с силой, которая воздействует на гвозди? Я знаю, что Он принял на себя людские грехи, но быть распятым вниз головой, наверное, значительно больнее. И вообще, если подумать, некоторые людские грехи доставляют немалое удовольствие. Мы здесь только об этом и говорим. Что есть грех? Ну, с «не убий» все ясно. Приносить людям горе с бухты-барахты тоже не стоит. Ну а как там с любодеянием? Секс — это вещь, мы все с этим согласны. И этот грех изобретен человеком. А Его ноги? На кресте их наверняка свело судорогой, и они причиняли Ему невыносимую боль. Невыносимую даже для Сына Божия. Или все-таки Сына Человеческого? Кто бы Он ни был, Он спас мир и заслужил ту чертову бездну поклонения, что Ему воздается.
