В гостиную врывается Венди, лучась радостью жизни. Ее светлые волосы стоят дыбом, словно перепугавшись голубизны ее глаз. У них у всех голубые глаза, у моих сестер-то, или зеленовато-голубые. В этой голубизне есть что-то мистическое — в зависимости от настроения ее оттенок меняется. Старая Мэри говорит, что это голубизна Донегола.
— Это цвет неба над Донеголом. Или бурного моря. Или неба в бурю. Или пролива в штиль вдали от берега, — любит повторять она.
Донна и Джедди по-прежнему пялятся друг на друга. Венди выходит на середину комнаты и раскрывает объятия. Но ответных объятий нет.
— Привет же, сестры! — произносит Венди.
Но сестры не отвечают. Венди опускает руки. Ага! Так вот в чем вся штука. Донна опять в своем репертуаре. Сценка называется «
— Замечательно. Весь вечер на манеже Донна и ее вытаращенные глаза, — говорит Венди.
Джедди отмечает про себя поддержку Венди и усмехается Донне. Но та даже не дрогнет. Ни на дюйм.
— Гляди! Гляди! — говорит Джедди Донне.
Даже Венди понимает, в чем дело.
— Мистика для бедных, — вздыхает она.
Для Венди это неплохо. Остроты — не ее стихия. Она слишком рациональная, чересчур приземленная, излишне прагматичная. Но сегодня она явилась сюда потому, что этот вечер — редкая возможность выйти за рамки, сойти с привычной колеи училки начальных классов, стать самой собой. Обрести свободу, наконец.
Венди смотрит на Донну. Джедди корчит Донне гримасы. И Донна все же оживает, перекашивает рот и облизывает губы. Затем она резко поворачивается к Венди:
— Мистика для бедных? Да я седьмая дочь седьмой дочери, если хотите знать!
— У меня для тебя новость, Донна, — нас всего шестеро!
Венди подбоченивается и подается вперед, чтобы ее слова дошли по назначению, но Донна крепка в своей вере, что она, Донна, особенная и что у нее есть дар. И кто такая Венди, чтобы пудрить Донне мозги, пусть даже Донна и не седьмая дочь?
— Матушка, похоже, сделала аборт, — произносит Донна.
— Ой! Господь тебя простит за эти слова, — с отвращением отворачивается Венди. Даже Джедди становится неприятно.
— Донна!! — вот и все, что Джедди может сказать, растягивая гласные для вящего эффекта.
Донна опять выпучивает глаза.
— А вот глаза-то у меня всегда такие, — говорит она.
Но Венди уже не слушает ее, Венди у лоджии, делает руку козырьком и прикладывает к стеклу, стараясь разглядеть что-то в заоконной тьме, где чернота подсвечивается желтым и красным.
— Там какие-то подозрительного вида мальчишки у машин.
Джедди передразнивает Венди, стараясь в точности передать ее культурный голос: «Там какие-то подозрительного вида мальчишки у машин».
— А какого еще вида мальчишки тут могут быть? — произносит Донна.
Венди, прикусив губу, смотрит, как пятна бейсболок проплывают внизу. Шары уличных ламп похожи на оранжевые китайские фонарики, исчезающие в ночной мгле. В темноте слышатся какие-то смешки и хохотки, и какая-то юная парочка вроде бы целуется.
Точно, мальчишка и девчонка целуются, Венди это отлично видно. У нее за спиной Донна и Джедди продолжают свой спор, и их голоса напоминают жужжание пчел в летний зной. Мальчишка и девчонка внизу расцепляют объятия и расходятся, каждый в свою сторону, но лица их по-прежнему повернуты друг к другу — они пятятся назад. Они посылают друг другу воздушные поцелуи и никак не могут распрощаться — еще только секундочку, и еще, и еще. Никто не хочет повернуться первым и выйти из-под фонарей.
Венди возносит маленькую молитву всем своим богам и желает этому мальчишке и этой девчонке (между ними уже футов сто, но они по-прежнему пятятся, не отрывая глаз друг от друга), чтобы у них все было иначе. Чтобы у них получилось то, что не удалось другим. Чтобы жизнь у них сложилась счастливо. Вот они, лидеры будущего. Вдали от родного дома. Вдали от Донегола, где они никогда не были и о котором, быть может, и не слыхивали. Но они такие же ирландцы. Это из-за их матерей, и отцов, и бабушек с дедушками они сейчас здесь, под оранжевыми фонарями, где разве что небытие бережет и лелеет их.
