Выдержит или не выдержит! Наверно, об этом думали и те, кто были только зрителями, стояли наверху, на высоком берегу. Среди множества женщин и детей, сбившихся плотной толпой, выделялось несколько человек, одетых не по-нашему, в аккуратненьких костюмах, светлых плащах, при галстуках… Это шведы… Совсем недавно они приехали монтировать машины и вот вышли из чистенького и уютного домика, специально для них построенного, и пришли смотреть: справятся большевики пли же не справятся? А рядом стоит этот гад, Глотов, в своем френче и размахивает руками, как будто он по-шведски умеет!
Так что ж, ему, комсомольцу Семену Соковнину, теперь быть с ними, со шведами, с Глотовым, с женщинами да пацанами! Стоять у своей никому не нужной будки да глазеть, как его товарищи, мокрые и грязные, с рекой воюют! Сеня вбежал в будку, подвел под своими записями жирную черту, захлопнул журнал и спрятал в углу под столиком. Потом подумал мгновение, вынул из кармана часы, в последний раз приложил их к уху, насладился тиканием и положил часы на журнал. Он еще раз оглянулся, увидел, что продолжает гореть фонарь, дунул на него и решительно выбежал из будки.
«К ребятам побегу мертвяки закапывать», — решил было Семен. Но не успел. Первым, кого он увидел, был Пуговкин, который призывно махнул ему рукой.
— Сюда, Семен! А ну-ка, беги как можешь быстрей в контору, там Кандалов, спроси — разыскал ли он Графтио и разрешает ли он опускать щиты… И сейчас же назад! Как на салках!
…Когда Семен добежал до конторы, у него выскакивало сердце, он задыхался, в глазах потемнело. В почти пустой конторе несколько женщин на него зашикало:
— Да тише! Не кричи! Иннокентий Иванович с Питером разговаривает…
Дверь в кабинет Графтио была открыта, и Сеня — впервые и без всякого разрешения — вбежал туда. У стены, около большого деревянного телефона, стоял Кандалов и кричал в телефонную трубку:
— Не пойму… Не слышу!.. Барышня, соедините меня снова с Ленинградом!.. — Он начинал отчаянно вертеть ручку сбоку. — Генрих Осипович, я вас снова слышу! Говорите!.. Да, вода на предельной отметке… Крайние ряжи правого берега сдвинуты, но держатся. Сломано два бычка. Плотина в порядке, но балки перекрытия деформируются! Василий Иванович предлагает перекрыть водоспуск, чтобы поднять уровень, сломать поле и пропустить лед поверху… Нет, не знаю! Да это мы замерим!.. Щиты в готовности! Буду звонить через час…
Кандалов оторвался от телефона, перевел дух и только теперь увидел Соковнина.
— Василий Иванович велел спросить…
— Да, да… Беги назад, скажи Пуговкину, что Графтио приказал сначала замерить скорость движения воды… Если есть пятнадцать метров в секунду — опускать щиты Стоннея. Если меньше — ждать! Через час Графтио снова будет на проводе. Я сейчас тоже иду…
Расталкивая зевак, Семей по скользкой тропинке скатывался вниз к реке. Он проскользнул между лопотавшими по-своему шведами, грубо толкнул локтем Глотова — ух, паразит! Нет того, чтобы за кирку взяться! — и мгновенно разыскал Пуговкина. Тот заставил его два раза пересказать, что говорил Кандалов, и сказал:
— Пошли со мной! Эй, Семен Петрович! Давайте сюда вертушку!
Они побежали к плотине. Кто-то сунул Пуговкину палку, на конце которой была почти игрушечная штука: загнутые металлические лопасти были насажены на стержень, на верхнем конце — циферблат, как на Сенькиных часах… Почти такие же вертушки они в деревне делали из дерева и играли в мельницы… Пуговкин передал Сене эту игрушку, и он стал пробираться за начальником работ по гребню плотины.
Вот где было страшно! Только здесь, сверху, становилось видно, какая невероятная сила в этой реке! Безбрежное ледяное поле напирало на плотину, и Сеня всем телом чувствовал, как она трясется под ударами льдин, как непрочно все содеянное людьми перед громадой воды и льда… Но думать об этом было некогда. Пуговкин смело перепрыгивал через покореженные доски, гнутую арматуру, через быстрые потоки воды, прорывающиеся там, где льдины особенно высоко вздыбились.
Пуговкин остановился перед самым большим потоком, он стал на четвереньки и осторожно сунул в воду нехитрую свою игрушку. Он двигал ее то ближе, то дальше, всматриваясь в циферблат.
— Ох, стар становлюсь, глаза надо менять!.. Сеня, гляди, где стрелка? Гляди внимательно, без выдумки!
Но Семену не надо было ничего выдумывать. Он совершенно отчетливо видел, что каждый раз, когда вертушка опускалась в воду, стрелка сразу же резко подавалась направо и останавливалась около цифры «17».
— Семнадцать, Василий Иванович!
— Ну, семнадцать так семнадцать! Теперь уже не имеет значения! Держи вертушку, и давай вертаться! Да осторожно ставь ноги, раззява! Нырнешь рыбкой вниз — тебя все пожарники в округе не сыщут!
Да нет. Сеня совершенно не боялся, и слова Василия Ивановича его не испугали. И только по почтительно-удивленным глазам людей, стоявших на берегу, по тому, как предупредительно протягивали им руки, когда они сходили с плотины, Соковнин догадался, что все же не простое это дело — бегать по плотине сейчас…
