— Ты, Степка, только не забюрократься, раз уж стал Степан Тимофеевичем… И главное — без волынки! Обещался каждый день тут сидеть — сиди! А только не жди, что к тебе ребята на прием приходить будут. А то ты еще повесишь плакатик: «Без доклада не входить»… Ты должен знать, как кто живет на стройке, кого обижают, кто в чем нуждается. И первому идти на помощь. Вот это будет по-комсомольски!
И вот он — на другой же день, — первый посетитель. Зеленый, тощий, нестираная рубашка, видно, не менялась никогда, и под рубашкой ничего не видать… А на ногах опорки какие-то… Сколько же этому шкету лет? Наверное, четырнадцать… Или пятнадцать?
— Дяденька, возьмите работать на стройку!..
— Да какой я тебе дяденька! Скажешь тоже! И я не контора, не отдел найма… А чего ты стоишь и мнешься? Садись вот на табуретку, спешить тебе некуда, давай поговорим.
— Ни… Я с работы убежал… Узнают — вздрючка будет.
— Тю! Какая такая работа, когда все уже пошабашили? И где же ты, пацан, работаешь? Тоже мне рабочий класс! А ну, покажь руки!
Ничего еще не понимая, парнишка протянул вперед худые и грязные руки подростка. Изрезанные ладони были покрыты желтыми плашками мозолей. Такими руками не таскают на базаре лепешки у зазевавшейся торговки, не залезают в чужой карман, не отстукивают на деревянных ложках «Цыпленок жареный». Это были руки пролетария. И столько недетского было в глазах этого полуребенка, что стало стыдно Степану за свой важный голос, за начальственные нотки в нем.
— Как звать тебя?
— Чичигов. Петр…
— Садись, товарищ Чичигов! И рассказывай мне, Петро, где же так рабочих держат. Работаешь где?
— У Масюка… Ивана Николаевича. Работаем, работаем, а ничего не платит. Утром фунт хлеба да вечером фунт хлеба кухарка даст, и всё… А обещался! И деньги, говорил, буду давать, и кормить буду, и под забором спать не будешь… А спим все равно на улице, потому тесно и клопы заели. А окромя хлеба, ничего… Меня ребята послали — пойди к комсомольцам в ячейку, попросись — пусть примут на стройку. Мы будем стараться… Возьмите, дяденька!..
— Масюк, Масюк… Это что за капиталист такой?
— Он «Всестрой» называется. Мы, говорит, на государство работаем, и кто бузить будет — так сразу в Гепеу… Мне, говорит, стоит только комиссару товарищу Налетову мигнуть, и тебя сразу же, как малолетнего преступника, в тюрьму, за решетку… Дяденька, возьмите! А мне бежать надобно. От Иван Николаевича достанется…
— Никуда ты, Чичигов, не пойдешь! И плевали мы с тобой на этого Масюка!.. Вот капитализму развели! До чего пацанов запутали! Садись поближе да и расскажи мне по порядку…
…Вот так и влез экправ ячейки Волховстроя Морковкин С. Т. в классовую борьбу с капиталистами, которые, оказывается, у них под самым боком находились… А вместе с ним и вся ячейка, а потом и рабочком, и партячейка, и вся Волховстройка…
«Всестрой» — это простая деревенская хата, палево от моста через Волхов, позади шумной и грязной дороги. От других нескольких деревенских изб, что еще остались на стройке, она отличается только тем, что вокруг нее лежат целые горы обрезков жести, деревянной щепы, кожаных лоскутов, разбитых ящиков. И у двери есть вывеска большущими буквами «ВСЕСТРОЙ». А пониже совсем маленькими: «Артель на паях — Масюк И. И., Сабуров С. Е. и К0». Морковкин долго рассматривал вывеску. Как же это он раньше не замечал ее?! «…и К0» — Это значит компания?.. Интересно посмотреть на эту компанию! Степан решительно подошел к двери, с силой открыл ее и вошел в избу.
Он на мгновение задохся от резкой вони гнилой кожи, столярного клея, кислоты, плохой махорки. Изба была полна людей. Впрочем, не рабочих, а ребятишек, скорее. Худые, грязные, некоторые с цигаркой в зубах, они сидели на маленьких табуретах и что-то делали с жестью, чинили рваные ботинки, сколачивали какие-то кадушки… В углу сидел вчерашний знакомый — Петр Чичигов. Увидев Морковкина, он залился мучительной краской страха и еще ниже опустил голову.
— Здрасте, товарищи!
Ему не ответили. На него глядело множество глаз, в которых было неизвестно чего больше: усталости, любопытства или надежды.
— Чем могу служить, гражданин?
Из-за печки вышел плотненький человечек средних лет, в железных очках, с лысинкой, с услужающей улыбочкой.
— Вот интересуюсь, как и что… Что тут парнишки эти делают? И соблюдаются ли советские законы?
— Это какие же законы?
— А которые, гражданин и К0, защищают рабочую молодежь от всяких там эксплуататоров!..
— А с кем имею честь?
— А имеете вы честь толковать с представителем комсомола. А я есть экправ ячейки Морковкин и интересуюсь положением рабочей молодежи.
— Интересуйтесь, гражданин Петрушкин, на здоровье…
— Не Петрушкин, а Морковкин… Но это все равно. Я тебя, гада, эксплуататора малолетних, выведу на чистую воду! Голодом ребят моришь! Где зарплата? Где спецодежда? Где тут у вас охрана труда? Капитализм тут развели! Как при Николае! — Степан сорвался на крик.
