Я пытался изобрести причину, которая помешала бы ему осуществить этот план, но кроме того, что мне не хотелось оставаться одному, в голову ничего не приходило. Он вышел из машины, мягко захлопнул дверцу, и его «Тойота» исчезла в ночи. Через сорок минут он вернулся с полным термосом черного кофе без сахара – отвратительного на вкус и с плавающей в нем гущей, но содержащего достаточно кофеина, чтобы даже Ариэль Шарон пробежал стометровку меньше чем за девять секунд. Мы сидели, пили кофе и говорили о том, о чем могут говорить двое мужчин, запертых в тесном пространстве и не имеющих возможности двигаться. Через некоторое время даже самые замкнутые люди проникаются осознанием того, что есть чувства более глубокие, чем желание спать. Помнится, когда я работал в Беэр-Шеве, мы с Чиком провели шесть часов в засаде, выслеживая одного наркодилера-бедуина. Когда мы его взяли, бедуин удивленно посмотрел на Чика и спросил: «Уважаемый, почему ты плачешь?» На что тот на полном серьезе ему ответил: «Потому что мой отец умер два года назад, но мне все не хватало времени об этом подумать».
В половине четвертого я в двадцатый раз посмотрел на часы. В маленьком квадратике рядом с цифрой 3 роковая дата – 10 августа. Я взял телефон, позвонил в справочную и узнал номер телефона Реувена. Затем достал из бардачка устройство размером с почтовую марку и подсоединил к телефону. Эта штука, производимая фирмой E-Gadget, стоит 49,99 долларов без НДС и способна менять ваш голос до неузнаваемости. Сняв трубку, Реувен услышит шепот молодой женщины. Моих познаний в психологии хватало, чтобы предположить, что женщины вызывают в нем меньшую неприязнь, чем мужчины, следовательно, мои усилия оправдаются. Я набрал номер. В мошаве стояла такая тишина, что мы слышали, как у него в доме зазвонил телефон. На десятом звонке он ответил:
– А?
Я зашептал, стараясь избегать излишней театральности:
– Они знают, где девочка.
– Что?
– Они придут за ней утром, и Аталия узнает, что это ты.
– Кто это?
– Она больше никогда не захочет тебя видеть. Скорее убери оттуда девочку. У тебя мало времени. Аталия будет очень сердиться.
Я нажал отбой и протянул телефон Жаки. Видок у него был как у человека, которому очень хочется писать, а он захлопнул дверь квартиры, забыв взять ключи.
– Если он выйдет со двора, я прослежу за ним до того места, где он ее закопал. Как только он меня засечет, включай фары и звони Кравицу.
– Может, лучше сразу ему позвонить?
Вместо ответа я проскользнул в густые кусты, окружающие дом. Через пять минут появился Реувен. В темноте он казался неуклюжим, как крестоносец в доспехах, несущий на плече большой двуручный меч. Только после того как он опустил его и начал копать под сосной слева от калитки, я понял, что это не меч, а лопата. Я дал ему немного попотеть. Когда он задышал чаще, я сделал три шага к нему. В ту же секунду Жаки врубил дальний свет.
Реувен повернулся, увидел меня, прорычал что-то нечленораздельное и замахнулся лопатой. Я отступил на четверть шага назад и, когда она вонзилась в землю, поставил ногу на ее черенок и навалился всем телом, чтобы вырвать лопату у него из рук. Лицо великана исказила гримаса боли. Мы стояли неподвижно, с опаской приглядываясь друг к другу.
– Зачем ты убил ее, Реувен? – спросил я. Мой голос эхом разнесся по пустому двору. – Что она тебе сделала?
Он в замешательстве смотрел на свои оцарапанные ладони.
– Я не нарочно, – сказал он. – Я пришел попросить ее, чтобы она поговорила с Талией. Чтобы уговорила ее выйти за меня замуж. А она рассмеялась. Побежала, взобралась на горку, на самый верх, и сказала, что скоро ее папа приедет из Южной Африки и побьет меня. Я рассердился.
Он замолчал, как будто это все объясняло.
– И что ты сделал?
– Я дал ей подзатыльник, чтобы она перестала смеяться. Когда я был маленьким, отец все время давал мне подзатыльники.
– Она упала?
– Она упала. Из головы у нее текла кровь. Она заплакала и стала кричать. Она кричала, что все расскажет матери, и мать перестанет со мной разговаривать и запретит мне к ним приходить. Я велел ей замолчать, но она продолжала кричать. Я не люблю, когда кричат.
– Поэтому ты ее убил? Потому, что не любишь, когда кричат?
– Дурак! Говорю же, я это не нарочно. Я зажал ей рот. Схватил ее, как теленка, когда он брыкается. А у нее сломалась шея.
По его тону можно было подумать, что во всем была виновата девочка.
– И тогда ты закопал ее, чтобы Аталия ничего не узнала? А сам присоединился к поискам?
Он вдруг насторожился.
– Ты все расскажешь Талии? – выдохнул он и пошел на меня. – Ты хочешь все рассказать Талии, чтобы она была твоей? Ты ничего ей не расскажешь.
