И все окружающие, включая супругу, которая с большим достоинством сидит в углу, занимаясь вышиванием, невольно следуют за направлением его взгляда. И видят, как из-под нижнего края темной занавеси медленно выползает, приближаясь к ним и стелясь по полу, что-то черное, бесформенное.
— Стефано, Стефано, Бога ради, что с тобой! — воскликнула синьора Грон, вскочив на ноги и уже направляясь к портьере. — Разве ты не видишь, что это просто вода?
Из четверых мужчин никто даже подняться не успел.
Действительно, это была вода. Как, через какую трещину или щель она проникла в гостиную — непонятно. Здесь из-за полутьмы она казалась черной змеей, извивающейся на полу. Пустяк, конечно, если не воспринимать это как явный вызов устоям. Но не сулила ли эта струйка, не сильнее течи из-под рукомойника, чего-то другого, пострашнее? Вся ли беда заключалась только в ней? А вдруг такие же ручейки шелестят уже по стенам, образуя лужи между стеллажами библиотеки, и дробная капель со сводов соседнего зала уже разбивается о большое серебряное блюдо — подарок его высочества на свадьбу.
— Эти кретины опять забыли закрыть окно! — воскликнул юный Федерико.
— Так беги же, закрой! — распорядился отец.
— Да ничего подобного, — возразила синьора, — успокойтесь. Если что, они сами закроют.
Она нервно дернула шнур, и вдали отозвался звон колокольчика. Между тем таинственные всплески все повторялись, как бы догоняя друг друга и зловеще нарушая покой в самых дальних уголках особняка. Старый Грон, насупившись, не отрывал глаз от струйки на полу: она медленно набухала по краям, продвигалась на несколько сантиметров, останавливалась, опять набухала, продвигалась еще на шаг и так далее. Массигер тасовал карты, чтобы скрыть волнение. А доктор Мартора задумчиво покачивал головой, как бы говоря: «Ну и времена, уже и на слуг нельзя положиться!» — или же: «Ничего не поделаешь, поздно спохватились».
Они подождали несколько мгновений, слуги не подавали никаких признаков жизни. Массигер наконец решился:
— Синьора, я ведь вам говорил, что…
— Господи! Опять вы за свое, Массигер! — оборвала Мария Грон. — Ну из-за чего весь сыр-бор? Из-за какой-то воды на полу! Сейчас придет Этторе и вытрет. Эти проклятые рамы, вечно они подтекают. Надо бы плотника позвать!
Но слуга по имени Этторе все не приходил, и вообще непонятно было, куда подевалась многочисленная прислуга. Ночь стала враждебной и напряженной. Таинственные всплески превратились в почти непрерывный рокот, как будто в подвалах дома катали бочки. Шум дождя снаружи был уже почти не слышен, заглушённый этим новым гулом.
— Синьора! — внезапно вскричал Массигер, вскакивая на ноги с крайне решительным видом. — Синьора, куда ушла Джорджина, разрешите мне ее позвать.
— Это еще что такое, Массигер? — Мария Грон продолжала изображать светское удивление. — Вы все такие нервные сегодня. Что вам понадобилось от Джорджины? Окажите мне такую любезность, дайте ей поспать.
— Поспать? — насмешливо откликнулся юноша. — Поспать? Вот, полюбуйтесь!
Из скрытого портьерой коридора, как из ледяной пещеры, ворвался в гостиную бурный порыв ветра. Ткань натянулась, как парус, загнувшись по краям, а за ней стал виден поток воды, которая все прибывала.
— Федри, ради Бога, иди закрой! — потребовал отец. — И позови слуг!
Юношу все эти перипетии, казалось, только развлекали. Подбежав к темному проему коридора, он принялся кричать:
— Этторе! Этторе! Берто! Берто! София! — Крики его терялись в пустынных коридорах, даже не подхваченные эхом. — Папа, — опять подал он голос, — здесь совсем темно. Ничего не видно… Господи, что творится!
Оставшиеся в зале вскочили в смятении от этого внезапного возгласа. Впечатление было такое, что вся вилла теперь бурлит водой. А ветер, как будто не встречая преград, дерзко гулял туда и обратно, раскачивая лампы, вороша карты и газеты, опрокидывая цветы.
Федерико вернулся в гостиную дрожащий и белый как мел.
— Господи, — машинально повторял он. — Господи, что ж это делается!
Никому уже не надо было объяснять, что река подступила вплотную к дому, размыв берега в своем слепом неистовстве, что стены дома с противоположной стороны уже начинали рушиться, что слуги разбежались кто куда и скоро, вероятно, погаснет свет. Чтобы все это понять, достаточно было посмотреть на Федерико, обычно такого элегантного, уверенного в себе, услышать его лихорадочные возгласы и ужасный гул, рвущийся с нарастающей силой из могильной бездны подземелья.
— Пошли, пошли, у меня здесь машина, это сумасшествие!.. — твердил доктор Мартора, единственный, кому еще удавалось сохранять спокойствие.
Затем в сопровождении Массигера появилась Джорджина, закутанная в теплое манто; она почти неслышно всхлипывала. Отец начал рыться в ящике, собирая ценные бумаги.
— О нет, нет! — взорвалась наконец синьора Мария. — Нет, я не хочу! Мои цветы, мои вещи, не хочу, не хочу! — Ее губы дрожали, лицо перекосилось, она была на грани срыва. Но вдруг нечеловеческим усилием воли она заставила себя улыбнуться. Ее светская маска осталась нетронутой, изысканное очарование — непоколебимым.
