Упав на колени, монсеньор склонил голову перед этой неутолимой болью. Боже, что он наделал! Как мало нужно, чтобы невинный эксперимент оборвал чью-то жизнь. Думая так, он внезапно почувствовал, что паук на него смотрит: маленькие невыразительные глазки глядели сурово и жгуче. Закат совсем угас, изгороди и деревья сделались страшными, загадочными и притаились, ожидая чего-то, в сгущающихся сумерках. Кто же опять промелькнул сзади? Кто тихо нашептывал имя монсеньора? Нет, кажется, все-таки никого…
Меня разбудил телефонный звонок. То ли из-за внезапного пробуждения, то ли из-за свинцово-тяжелой тишины, царившей вокруг, звонок этот прозвучал более продолжительно, чем обычно, и как-то недобро.
Я зажег свет и водной пижаме поспешил к телефону; было холодно. Мне показалось, что вся мебель стоит в глубоком ночном оцепенении (какое странное, полное предчувствий состояние!), словно, проснувшись, я застал ее врасплох.
В общем, мне сразу стало ясно, что это одна из тех редких знаменательных ночей, в беспросветной темноте которых судьба без ведома человечества делает еще один свой шаг.
— Алло, алло! — (Голос на другом конце провода был знакомым, но, еще не вполне стряхнув с себя сон, я не мог узнать, кто говорит.) — Это ты?.. Послушай… Я хотел узнать…
Ну конечно, звонил кто-то из друзей, но я никак не мог угадать, кто именно (что за мерзкая привычка не называть себя сразу же!).
Я перебил говорившего, не придав никакого значения его словам:
— Ты не мог бы позвонить мне завтра? Знаешь, который час?
— Пятьдесят семь часов пятнадцать минут, — ответил он и осекся, словно сказал лишнее.
По правде говоря, никогда еще я не бодрствовал в столь позднее время и сейчас пребывал в подвешенном состоянии.
— Да что такое? Что случилось?
— Ничего, ничего! — ответил он как-то смущенно. — Ходят слухи, что… впрочем, ладно, не важно, не важно… Прости, пожалуйста… — И повесил трубку.
Почему он позвонил в такое время? И вообще, кто он? Приятель, знакомый, это ясно, но кто именно? Никак не удавалось припомнить.
Я хотел уже снова забраться в постель, как телефон зазвонил опять. На этот раз звонок был еще более резким и настойчивым. Звонил кто-то другой, я это сразу почувствовал.
— Алло!
— Это ты?.. Ну, слава Богу!
Говорила женщина, и я узнал ее сразу: Луиза, милая девушка, секретарша одного адвоката. Мы с ней не виделись уже несколько лет. Чувствовалось, что, услышав мой голос, она испытала огромное облегчение. Но почему? И главное, с чего она после столь большого перерыва вдруг позвонила среди ночи, да еще в таком нервном возбуждении?
— Что случилось? — спросил я, выходя из терпения. — Могу я узнать, что случилось?
— Ох! — ответила Луиза, еще раз облегченно вздохнув. — Слава тебе Господи!.. Понимаешь, мне приснился сон. Ужасный сон… Я проснулась с таким сердцебиением… И просто не могла не…
— Да что такое? Это уже второй звонок за ночь. Что происходит, черт побери?
— Прости меня, пожалуйста… Ты знаешь, какая я впечатлительная… Иди спать, иди, я не хочу, чтобы ты из-за меня еще простудился… Привет. — Связь прервалась.
Я так и стоял с трубкой в руках, в тишине. Мебель, хоть ее освещала самая обыкновенная электрическая лампа, выглядела как-то странно. Словно человек, который собирался что-то сказать, вдруг спохватывается; мысль его остается невысказанной, и мы так ничего и не узнаем. Все дело, наверное, в самой ночи: в сущности, мы знаем лишь очень малую ее часть, а остальное огромно и таинственно, и в тех редчайших случаях, когда мы туда попадаем, нас все пугает.
Какая, однако, тишина, какой покой; этот почти что гробовой сон городских домов гораздо более глубок и глух, чем ночное безмолвие сельской местности. Но почему все же мне позвонили эти двое? Может, до них дошло какое-то касающееся меня известие? Известие о том, что мне грозит несчастье? Или все дело в предчувствиях, нехороших снах?
Глупости. Я нырнул в постель, с радостью ощутив ее тепло. Погасил свет. Улегся ничком, в своей любимой позе.
И в тот же момент позвонили в дверь. Настойчиво. Дважды. Звук этот ударил меня прямо в спину и отозвался во всех позвонках. Значит, что-то все же со мной случилось или должно случиться, и, судя по столь позднему времени, что-то недоброе, да, наверняка что-то недоброе, зловещее…
Сердце у меня бешено колотилось. Я опять зажег свет, но только в комнате, а в прихожей из осторожности зажигать не стал: как знать, вдруг через какую-нибудь малюсенькую щелочку в двери меня могут увидеть?
— Кто там? — спросил я, стараясь придать своему голосу твердость, но вопрос почему-то прозвучал жалобно, вяло, нелепо. — Кто там? — спросил я снова.
Никакого ответа.
