- Как это - совсем? - испугался Катайков. - Ты что, с ума сошла? Куда ж я поеду от имущества? Что ж, думаешь, дом и хутор тебе оставлю? И за людьми сколько денег ходит - все тебе? Не рассчитывай! Самому надо. Не даром досталось - трудом наживал… Ну, иди, иди!
Жена повернулась, пошла к двери, и Катайков, решив, что разговор кончен, стал было думать уже о своем, но, подняв голову, увидел, что жена не ушла. Она стояла - очень немолодая женщина в ситцевой кофточке, в сером платке на голове. Она носила платок всегда - зимой и летом, в комнате и на улице. Стояла и молча смотрела на Катайкова.
- Ну, чего ты, дура? - рассердился Катайков.
- Возьми меня с собой, Тимофей Семенович, - сказала жена.
- Чего ради? - рассмеялся Катайков деланным смехом. - Дорога тяжкая - сама знаешь, какой наш уезд… Да и что это я по делам вдруг с женой ездить буду? Иди, иди, Клаша, не дури голову.
Клаша стала на колени, наклонилась и лбом стукнулась об пол.
- Не бросай ты меня, Тимофей Семенович, - сказала она, и голос ее звучал спокойно, не соответственно позе, выражавшей отчаяние и мольбу. - Возьми ты меня с собой, Тимофей Семенович, - повторила она. - Как я останусь одна тут? Старая я, истасканная. Всю жизнь возле тебя прожила, дай уж и умереть рядом.
Она говорила ровно, на одной интонации и только все время равномерно повышала голос.
Катайков испугался ужасно. Именно теперь всякий шум был ему прямо смерть.
- Тише ты! - сказал он сдавленным шепотом и выскочил в соседнюю комнату.
Там не было никого. Он высунул голову в сени, - в сенях возилась одна из племянниц. Она глянула на него испуганными глазами, и Катайков понял, что голос жены был здесь слышен. «Черт с ней! - подумал Катайков. - Пусть знает, что скандал, лишь бы не слышала, что эта дура болтает».
- Кыш отсюда! - сказал он негромко, и племянницу точно ветром вынесло из сеней во двор, только юбка взвилась и даже как будто щелкнула на ветру.
Катайков закрыл наружные двери и почему-то на цыпочках вернулся в зало. Жена по-прежнему стояла на коленях, упираясь в пол обеими руками и лбом.
- Встань, Клаша, - сказал Катайков ласково. - Не дури ты… Ну, чего ты на самом деле вбила себе в голову глупости!
- Как я останусь, - заговорила по-прежнему однотонно и громко Клаша. - Не могу я без тебя - привыкла я очень.
Катайков нагнулся, силой оторвал ее от пола, поднял и посадил в кресло.
- Успокойся ты! - шипел он. - Вот дура какая! Ну, чего ты, на самом деле… с ума, что ли, спятила?
- Грешно тебе, Тимофей Семенович, - продолжала жена, будто не слыша Катайкова. - Жизнь прожили вместе, а теперь меня на помойку! Куда я теперь? Кому я теперь, такая?
Она протянула скрюченные, с потрескавшейся кожей, с утолщениями в суставах, малоподвижные, изработавшиеся руки.
- Да с чего ты решила, что я совсем уезжаю? - сказал Катайков. - Ну, откуда такая дурь в голову?
- Слышала, - почти уже заголосила Клаша, - все слышала!
Катайков зажал ей рот рукой:
- Что слышала? Ну, что ты слышать могла? Говори!
Он забыл, что с зажатым ртом жена говорить не может, и ждал, чтоб она объяснила, что именно ей известно. А Клаша сидела, тараща испуганные глаза, сотрясаясь от сдержанных рыданий. Заметив, что он сам не дает ей говорить, Катайков выругался и отнял руку от ее рта;
- Ну, говори, что ты могла услышать?
Она всхлипывала и вздрагивала всем телом и ничего не могла сказать. Чертыхаясь, Катайков налил стакан воды и силой влил ей в рот.
- Успокойся, - сказал он. - Ну, что ты слышала?
- И как ты с этим… учителем… бежать сговаривался, что шхуна вас ждать будет и увезет. А я с тобой хоть куда, мне хуже не будет. И у Малокрошечного денег просил… Да ну их, деньги-то, проживем без денег. И этот приходил - председатель… - Она снова начала содрогаться от всхлипываний. - Чую, чую, дело готовится! - заговорила она, повышая голос. Еще секунда - и она впала бы в кликушество.
Но Катайков с силой тряхнул ее за плечи и цыкнул негромким, но таким грозным голосом, что она замолчала, сжалась и только по-прежнему вздрагивала время от времени. Увидя, что истерики не будет, Катайков несколько успокоился. Шагая по комнате, он стал думать, как преодолеть это внезапное препятствие. Все в нем так и клокотало от злости, но он понимал, что воли себе давать нельзя. Во что бы то ни стало все следовало кончить тихо. И надо же! За двадцать лет ни разу не пикнула, слова поперечь не сказала, и вдруг как раз сейчас…
