- Ты иди… - заговорила она, задыхаясь. - Ты пойди и скажи Мисаилову… знаешь Мисаилова?.. Ты скажи: просит простить… запомнишь? Просит простить. Так, мол, случилось. Судьба. Запомнишь? Судьба. Я ему напишу. Ты скажи: одна, мол, просьба у нее. Понимаешь? Одна, мол, просьба. Подожди, мол, письма. И иди, иди!
Она оттолкнула его маленькую руку - он, оказывается, все еще держал ее за локоть - и зашагала дальше, торопясь и скользя по грязи, и, оглянувшись, увидела, как расплывается в тумане его лицо, и, сделав еще два шага, обернулась опять, и уже не было Николая Третьего. Белый туман был вокруг.
Она проходила мимо кладбища. Из тумана выступали ветки старых берез, столетние сосны тянули огромные лапы с растопыренными пальцами. Ей стало страшно, что они схватят ее и задержат. Она прошла на другой край дороги, и они пропали в тумане. Где-то там, под каменной плитой, лежала красавица, подносившая хлеб-соль великому князю, проезжавшая по убогому Пудожу в роскошном своем экипаже. Так никто и не знает, почему она разошлась с Базегским. И теперь, уж наверное, никогда не узнает. И эта вторая, некрасивая пьяница, которую он так любил, что даже написал ей плохие стишки… Почему она пила? Ничего не известно. Что мы знаем о людях? Только перечень фактов. Так же мог бы сказать человек, что он изучил все науки, прочтя расписание лекций в институте.
Ольга знала уже, что Булатов приближается. Она почувствовала это раньше, чем услышала его шаги; не оглядываясь, она знала, что он приближается. Она знала секунду, когда он возьмет ее под руку, и в эту именно секунду он ее под руку и взял.
- Устала? - спросил он.
- Не знаю… Куда мы идем? - Она тут же поправилась: - Не хочешь - не говори, мне все равно.
- У нас трудная дорога. Глухие леса, озера, тропы, потом Ветреный пояс, потом море…
- Это неважно. Я хочу все отрезать, что было раньше. Даже хорошо, что надо пройти по трудной дороге.
- А все ведь уже отрезано. Раньше ничего не было. Ты разве не знаешь?
- Знаю.
- Здесь должен нас ждать экипаж. Это не он?
Впереди в тумане виднелось темное пятно. Они шли к нему.
Какой экипаж? Откуда он взялся? Куда он их повезет?
Да, экипаж стоял на дороге, и рядом с ним расхаживал человек, иногда ударяя себя кнутовищем по сапогу. Когда они подошли совсем близко, Ольга увидела его лицо. Улыбающаяся дурацкая физиономия смотрела на нее. Кто это? Ольга с трудом вспомнила, что это какой-то дурак гармонист, который играет на всех гулянках и свадьбах. Оказывается, он тоже здесь, в этом необычайном мире, куда она вдруг перенеслась из уездного города Пудожа. Это неважно. Да, может быть, это у него и не лицо, а маска, на которой нарисованы дурацкая улыбка и глупые голубые глаза. Он снимет маску, и под нею окажется серьезное лицо и глаза значительные, все понимающие.
Булатов тронул ее за плечо. Надо было сбросить с плеч рюкзак. Свой рюкзак Булатов положил в ноги этому дураку, то есть не дураку, а человеку в дурацкой маске, а ее рюкзак взял в руку, помог ей влезть в экипаж и сел сам.
- Что же вы меня с барышней не знакомите? - сказал вдруг человек в маске. - Я их много раз видел, а знакомиться не знакомился.
Он непрерывно улыбался. Это все-таки была не маска, а настоящее лицо. Иначе он не говорил бы «их» и «барышня». Странно, конечно, а впрочем, неважно. Дмитрий потом ей все объяснит. Сейчас не до разговоров.
- Познакомься, Оля, - сказал Булатов. - Товарищ Тишков. Замечательный дегенерат.
Тишков не понял этого нерусского слова, заулыбался и подал руку топориком, как говорили в Пудоже, то есть ребром вниз и размахнув от локтя.
Потом он полез на козлы, разобрал вожжи, оглянулся и подмигнул Булатову.
- Хорошая барышня! - сказал он.
Булатов нахмурился, а Тишков взмахнул кнутом и закричал визгливо и протяжно:
- Эх, милаи! Купца везем, купец на водку даст!
Не такие это были лошади, чтобы мчаться распластавшись, извергая огонь из ноздрей, да и дорога не позволяла ехать быстро, но, так или иначе, коляска покачнулась на рессорах и двинулась. И тут из тумана, с той стороны, где сидела Ольга, выплыло опять лицо мальчика.
- Куда вы? - крикнул он. - Ждут же там!
Детское отчаяние и растерянность были в его голосе.
- Ты скажи: одна, мол, просьба, - сказала Ольга, задыхаясь. - Подожди, мол, письма. Слышишь, письма пусть подождет!
Мальчик, видно, бежал рядом, но лошади перешли на рысь, и он отставал. Лицо его расплывалось в тумане, пока совсем не исчезло.
- Эх, милаи! - радовался дурак на козлах. - На ярманку едем! Расстарайтесь, голубчики!
Какой-то странный набор забытых слов, которых никто уже не употребляет, был у Тишкова. Черт его знает, где он набрался ярмарок и купцов, всего этого лакейско-ямщицкого словаря… У каких доживавших свой век бывших лакеев и ямщиков перенял он этот язык и почему перенял именно его? Булатов правильно говорил: таинственна психология дураков.
- Ты боишься? - спросил Булатов и обнял Ольгу одной рукой. - Не бойся, все будет хорошо.
