На предпоследней перемене Алена пошла в столовую одна. Оглядываясь по сторонам, словно преступник, положила в сумку пять шоколадок и рассчиталась деньгами, которые с утра дала ей мама на обед. Сегодня решила не есть.
Когда прозвенел последний звонок, она долго складывала свои вещи, дожидаясь, пока все выйдут за дверь. Когда в помещении никого не осталось, открыла сумку, достала шоколад и бросила его в открытый портфель Олега, валявшийся на полу возле парты.
Таня стояла перед обшарпанным подъездом и жадно затягивалась. Ледяной ветер то и дело бросал ее белые волосы на лицо.
— Трындец, — она нервно убрала прядь с лица. Отодвинув рукав пуховика, взглянула на часы: восемь вечера. — Вот и что мне делать дома? — она бросила окурок на землю, затем плюнула на него, испачкав, довольно чистое крыльцо.
Снова забросив сумку на плечо, направилась к соседнему подъезду и позвонила в домофон. На шестой гудок раздался голос.
— Кто там?
— Твоя смерть, дура, — Таня заливисто рассмеялась, потревожив тишину во дворе.
— Что нужно? — Катя была явно недовольна визитом подруги.
— Открывай дверь. Не хочу домой идти.
— Не могу.
— Что значит не могу? — Таня начала злиться. — Тогда сама выходи.
— Говорю же, не могу. Давай завтра поговорим. У меня тут батя буянит, — не попрощавшись, Катя отключилась.
— Вот засада! — что есть сил прокричала Таня.
Карина была на тренировке по плаванию, поэтому Тане ничего не оставалось, как вернуться к своему подъезду. В надежде встретить знакомое лицо, постояла во дворе, разглядывая редких прохожих. Никого не было. На ходу набросив капюшон, она вошла в подъезд. Перед тем как зайти, подняла глаза и посмотрела на окна четвертого этажа, где был виден тусклый свет от ночника.
— Черт! — сказала она, немного постояв, но все же вошла в подъезд.
Дверь не была заперта. Старая, обшитая коричневым дерматином, который от времени порвался и лохмотьями, напоминавшими высунутые языки собак, свисал с двери.
В коридоре было темно. Тусклый свет из спальни пробивался из-под двери. Таня разделась, наспех бросив сапоги в коридоре и повесив пуховик на гвоздь в стене, прошла на кухню. Включив свет, открыла холодильник — пусто. На плите стояла одинокая кастрюля. Таня дотронулась руками — теплая. Она подняла крышку и осторожно заглянула вовнутрь.
— Сколько можно жрать эту гречку! — закричала девушка, отшвырнув крышку в сторону.
Она села на табуретку и огляделась по сторонам. Жестяной умывальник, убитая ржавчиной и временем черная газовая плита, исполосованная коричневыми разводами, которые невозможно было отмыть. На полу — рассохшиеся доски, на стенах — подобие обоев, рисунок в мелкий цветочек давно выгорел, превратившись в однотонное полотно. Двери не было — длинный узкий коридор служил мостом из кухни в спальню.
Таня сидела на стуле, с отвращением разглядывая свое жилище. Открыв форточку и впустив в комнату морозный воздух, закурила. Ветер то и дело возвращал дым в квартиру.
— Ты что куришь? — из комнаты раздался хриплый женский голос. — Я же просила тебя не открывать окна, батареи еле топят.
— Заткнись, — громко крикнула Таня и, сделав затяжку, выбросила окурок на улицу.
Громко захлопнув форточку, вернулась к плите и взяла еще теплую кастрюлю. Прислонившись к шкафчику, начала жадно есть. Крупицы падали на пол, на белый свитер и черные штаны. Таня оттряхнула кофту, одновременно ногой сметая кашу под шкафчик. Когда на дне ничего не осталось, снова заглянула в холодильник, в надежде, что там есть еда. Кетчуп, пачка масла, полбутылки молока.
— Жесть! — процедила она, затем все же взяла пачку масла, отрезала кусок и положила в рот.
Через несколько секунд согнулась над умывальником, выплевывая остатки сливочного масла. Открыв кран, смывала неприятный вкус, от которого во рту было щекотно.
Выключив воду, она громко рассмеялась. Это не был смех довольного и счастливого человека. Через несколько секунд смех перерос в истерику. Таня медленно сползла по стене. Пол был холодным, но она не встала, продолжала завывать, вспоминая, что гречка была единственной пищей, которую она съела за день.
Набросив халат, она выключила воду и вышла из ванной. В комнате горел ночник. Закатив глаза, в нерешительности постояла несколько секунд, затем повернула ручку и вошла в комнату. Мама лежала в кровати и читала потрепанную книжку в мягком переплете.
— Покушала? — спросила она.
— Это ты называешь, покушала? — Таня сбросила халат и залезла под одеяло рядом с мамой. Взбив подушку руками, она опустила голову, предварительно аккуратно разложив белокурые волосы.
— Извини. Деньги будут через два дня.
— У тебя никогда их нет, — Таня чувствовала тепло мамы, которая лежала в нескольких сантиметрах от нее.
— Я что-нибудь обязательно придумаю, — тихо добавила мама. Голос был пропитан извинениями, словно совершила страшное преступление, в котором только сейчас решила признаться дочери.