– Греч-ка… то есть… мм… ой, вы меня засмущали. Я… каракачанка. Да. Чистокровная. В третьем колене.
Это уже становится интересным.
Какие «колени», что я несу? И куда меня самого несет? Каракачанка! Где я это слышал вообще? И… он что, мне на грудь пялится?
Я непроизвольно запахнул курточку и гневно повел подбородком, чуть не оторвав себе косу. Как я сейчас понимаю наших бедных девчонок!
– Никогда не слышал о таком народе! Расскажете?
– Я тебе шо, википедия? – вырвалось у меня непроизвольно. – Вы… сам-то, немец, наверное? Вон, очки как… у фрица киношного!
Полное перевоплощение!
Мне аж жутковато стало от самого себя. Какой артист погибает!
– Я по́лак, – усмехнулся мужчина. – Ес тем пола́кием в пшебра́ню. Че слущаувещ о таким наро́дзе?[2]
– «Три танкиста и собака», – компетентно заявил я, услышав одиозное «пше». – Янек, Густлик и Томек. Я помню!
Дядька весело хрюкнул.
Заметно, что его страшно веселило общение с русской каракачанкой.
– Чтеры! «Четыре танкиста». Был еще Гжесь, грузин-водитель. А «три» – это в «лодке»! «Не считая собаки». Джером Кей Джером! Джей, Гаррис и Джордж.
– Тоже по́лаки? – продолжал я уверенно ломать дурочку, взмахивая время от времени грудным протезом для коммуникабельности. – Пола́кием? Пше…
– Ох, Матка Боска! – У поляка аж дыхание перехватило. Надеюсь, что только от интеллектуального общения с умной советской девушкой. – Очевисче не! Конечно же не поля́ки. Британцы. Англичане.
– Знаю! Ландн ив зе к
– О! Ду ю спик инглиш?
– Дую-дую… помаленьку. А ты?
– Йа теж… дую.
Поляка, похоже, скоро кондратий обнимет. Что-то его потряхивает.
– Так принес бы пивка, что ли. Что мы с тобой на сухую… спикаем? А? Викентий?
– Пани лю́би пиво? И цо ештчэ пани лю́би?
Что еще? Это… заброс, что ли? Тонкий намек на толстые обстоятельства?
Так, может, это и правда… Трафарет?
– Много еще чего пани любит. – Я постарался сбросить игривый тон и даже снова запахнул курточку. – Ты предлагай, дядя. А девушка посмотрит… на твое поведение.
– Тогда позвольте вас… запрошичь до рестаура́ции.
– В кабак, что ли? Да чего я там не вида́ла… пьяные рожи кругом.
Не-эт, дядя. Ты давай мне дурь предлагай. Наркоты хочу! Маргиналка я или… погулять вышла?
– Мо́же, до музеум, до театру?
Совсем, что ли, дурак?
– Я вечернее платье свое… постирала. С носками… выходными. Не могу сегодня.
Поляк опять сдержанно захрюкал, деликатно прикрывая рот накрахмаленным платочком. Аристократ, туды ж его в качель!
– Втеды гдже е́штчэ?[3]
– Слышь, дядя! – начал я помалу раздражаться бестолковостью клиента. – А ты по-русски можешь спикать? Что ты мне все «пше» да «гдже»… Не понятно же ни хрена! Ты в России живешь или… интуристом здесь?
И подозрительно прищурился, глядя на золотую дужку очков.
– Я просто спро́сил, куда здесь еще можно схо́дить. Зачем вы сердитесь, милая пани? И я… живу здесь. Давно. Как и вы.
– А откуда ты знаешь, сколько я здесь живу? – усмехнулся я. – Где это написано? На сиськах у меня? Там, куда ты пялишься постоянно?
– Нет. Я вижу там только буквы, – снова хрюкнул поляк. – «КаТэ». Наверное… от «Каракачанка». Которая в «Третьем» колене.
– Ошибаешься, – злобно буркнул я. – Эти буквы от других слов.
– Да знаю я, что от других, – скучным голосом произнес дядька. – Знаю даже, от каких именно!
Я застыл.
Оно? Трафарет?!
– И… у тебя правая грудь провисла, Семен Семеныч! И пищать по-женски ты перестал уже минут как десять. Редкие девочки разговаривают юношеским ломающимся баритоном. Хорош разведчик! Ты что, вообще меня не узнал? А, Старик?
У меня непроизвольно отвалилась челюсть.
А ведь… узнал.
Да это же…
– Веня?
Веня!
Мой старый боевой товарищ, с которым не виделся я уже, почитай, лет десять. С того самого времени, когда по не зависящим от меня причинам перестал оказывать шефскую безвозмездную помощь межведомственной оперативной группе городского отдела Комитета государственной безопасности. Да-да, был и такой грешок в моей биографии.
И наворотили же мы тогда дел!
А с Веней мы даже в боевой операции участвовали один раз. Там его еще слегка подрезали, если мне память не изменяет. А меня чуть не придушили, как кутенка.
Короче, почти родственные души!
– А ты все там же впахиваешь? – спросил я, подзабыв слегка, что у оперативников такие вещи не спрашивают.
Мы сидели на квартире у Аниськина и пытались непринужденно общаться.
«Пытались» – потому что мужики, словно матерые хищники, неприязненно принюхивались друг к другу и ходили кругами, а я тщетно пробовал слепить между ними мосты взаимопонимания.
– Где я только не впахиваю, Старик! – с нейтральной улыбочкой ответил Веня, что означало: «Не твое дело, сынок». – И там не впахиваю, и там…
– Понимаю. А как жена твоя поживает, Варя?
– Нет Вари. Убили.
У меня чуть не вырвалось: «Как? Что случилось?», но вовремя сработали предохранители старинных рефлексов – о таком тоже не спрашивают. Захочет – расскажет сам.
– Прими соболезнования.
– Спасибо. Принимается.
