Когда Мирза выскочила на террасу, шевалье окликнул ее самым ласковым и вкрадчивым тоном. Мирза вздрогнула от звука его голоса. Затем она обернулась и увидела шевалье. Она тут же узнала в нем человека, который щедро кормил ее сахаром, радостно заворчала и с быстротой молнии метнулась в раскрытое окно. Д’Арманталь опустил глаза и увидел, что через улицу, словно тень, промелькнула Мирза, и, прежде чем шевалье успел закрыть окно, собака уже скреблась у его двери. К счастью для д’Арманталя, у Мирзы была такая же хорошая память на сахар, как у него на мелодии.
Легко догадаться, что шевалье не заставил ждать это прелестное маленькое животное, которое влетело в его комнату, весьма недвусмысленно выражая свою радость по поводу неожиданного возвращения шевалье. Он высыпал Мирзе весь сахар из сахарницы, присел к своему секретеру и, не отрывая пера от бумаги, написал следующее письмо:
«Дорогая Батильда, вы считаете, что я очень виноват перед вами, не правда ли? Но вам неведомы те странные обстоятельства, которые служат мне извинением. Если бы я имел счастье увидеть вас на минуту, лишь на минуту, вы бы поняли, почему я вынужден выступать в столь различных обличиях, то в виде студента, живущего в мансарде, то в виде блестящего офицера, развлекающегося на празднике в Со. Откройте же мне либо ваше окно, чтобы я мог вас увидеть, либо вашу дверь, чтобы я мог с вами поговорить. Разрешите мне на коленях вымолить прощение. Я уверен, что, когда вы увидите, как я несчастен и, главное, как я люблю вас, вы сжалитесь надо мной.
Прощайте или, вернее, до свиданья, дорогая Батильда. Я отдаю Мирзе все поцелуи, которыми я хотел бы осыпать ваши ножки.
Прощайте еще раз. Я не в силах выразить, вы не поверите, вы не можете представить себе, как я люблю вас!
Д’Арманталь прикрепил письмо, как и свое первое послание, к ошейнику Мирзы. Затем, убрав в шкаф сахарницу, от которой лакомка не могла отвести глаз, он открыл дверь своей комнаты и жестом показал Мирзе, что ей надлежит делать.
Мирза не заставила повторять себе это приказание дважды и со всех ног бросилась из комнаты. Затем сбежала вниз по лестнице и с той же стремительностью пересекла улицу и исчезла в воротах дома Батильды.
Д’Арманталь тщетно прождал весь вечер и часть ночи. В одиннадцать часов свет в комнате Батильды, едва пробивавшийся сквозь двойные, плотно задернутые занавески, погас. Еще целый час простоял д’Арманталь у своего открытого окна, надеясь уловить хоть какое-нибудь движение, но никто не появлялся, за окном по-прежнему было темно и безмолвно, и шевалье пришлось отказаться от надежды увидеть Батильду до завтрашнего утра.
Но и наступившее утро ничего не изменило.
Д’Арманталь все утро строил всевозможные планы, один другого нелепее. Единственно разумный из них заключался в том, чтобы просто-напросто пересечь улицу, подняться на четвертый этаж, пойти к Батильде и объясниться с ней. Но так как этот план был действительно разумным, д’Арманталь его, конечно, тут же отбросил. К тому же было бы слишком большой дерзостью прийти к Батильде, не получив на это предварительно хотя бы косвенного разрешения и не имея хоть какого-нибудь предлога. Такое поведение с его стороны могло оскорбить девушку, а она и так на него сердилась. Лучше было выждать, и д’Арманталь терпеливо ждал.
В два часа пришел аббат Бриго. Он застал шевалье в отвратительном настроении. Аббат взглянул на окно соседки, которое было по-прежнему герметически закрыто, и все понял. Он пододвинул себе стул, сел напротив д’Арманталя и принялся по примеру шевалье крутить пальцами.
— Дорогой воспитанник, — сказал он после минутного молчания, — быть может, я плохой физиономист, но я вижу по вашему лицу, что с вами случилось какое-то весьма грустное происшествие.
— Вы не ошиблись, дорогой аббат, — ответил шевалье. — Я скучаю.
— Неужели?
— Да, и настолько, — продолжал д’Арманталь, которому надо было излить всю желчь, скопившуюся у него за истекшие сутки, — что готов послать ваш заговор ко всем чертям.
