— А, вот тут-то вы ошибаетесь! Он пользуется у меня кредитом в пределах известной суммы. Это слабость с моей стороны, но надо же быть благодарной: он-то и вывел меня в люди.
— Значит, — сказал шевалье, не испытывавший в этот момент особого интереса к истории Фийон, как бы увлекательна она ни была сама по себе, — вы говорите, что Нормандка кончит прислуживать за этим обедом только завтра вечером?
— Мой капитан меньше времени за столом не проводит, раз уж он за него сел.
— А скажите-ка, дорогая председательница (так иногда называли Фийон со времени одного недоразумения, связанного с супругой председателя парламента, носившей то же имя), ваш капитан случайно не тот, которого я ищу?
— А как зовут вашего?
— Капитан Рокфинет.
— Он самый!
— Он здесь?
— Собственной персоной.
— Ах, так! Его-то мне и нужно. Я только для того и спрашивал Нормандку, чтобы узнать у нее адрес капитана.
— Тогда все в порядке, — сказала председательница.
— Так будьте добры попросить его выйти ко мне.
— О, он не спустится, даже если с ним пожелает говорить сам регент. Раз вы хотите его видеть, вам придется подняться к нему.
— А куда это?
— В кабинет номер два, тот самый, в котором вы ужинали в последний раз с бароном де Валефом. О, когда у этого человека есть деньги, он ни на что не скупится. Хотя он только капитан, сердце у него королевское.
— Прекрасно! — сказал д’Арманталь, поднимаясь по лестнице в ту комнату, где с ним случилась неприятность, воспоминание о которой не могло, однако, изменить направление его мыслей. — Королевское сердце, дорогая председательница! Это как раз то, что мне нужно.
Если бы д’Арманталь и не знал комнаты, о которой шла речь, он не мог бы ошибиться: ему послужил бы проводником голос капитана, который он услышал, едва поднялся на второй этаж.
Д’Арманталь постучал в дверь.
— Дерните за веревочку — дверь и откроется, — сказал капитан.
Д’Арманталь последовал этому указанию, данному языком Красной Шапочки, и, открыв дверь, увидел капитана.
— Добро пожаловать, шевалье!.. — сказал капитан. — Прошу вас, барышни, служить этому господину с присущей вам любезностью и петь ему те песенки, какие он захочет послушать… Садитесь же, шевалье, да пейте и ешьте, как у себя дома, поскольку я проедаю и пропиваю вашу лошадь. Бедное животное! От него осталось уже меньше половины, но остатки сладки.
— Спасибо, капитан, я недавно пообедал, и мне нужно, если позволите, сказать вам два слова.
— Нет, черт возьми, не позволю, — сказал капитан, — если только речь не идет опять о дуэли! О, это должно быть на первом месте. Если вы пришли из-за дуэли, в добрый час… Нормандка, подай мою шпагу!..
— Нет, капитан, я пришел по делу, — прервал его д’Арманталь.
— Если так, от всей души готов вам служить, шевалье. Но я почище Фиванского или Коринфского тирана, Архиаса, Пелопидаса, Леонидаса… словом, не знаю, какого там фанфарона на «ас», который откладывал дела на завтра. У меня хватит денег до завтрашнего вечера. Итак, пусть серьезные дела подождут до послезавтра.
— Но, по крайней мере, послезавтра я могу рассчитывать на вас, не правда ли? — сказал д’Арманталь.
— На жизнь и на смерть, шевалье!
— Я тоже думаю, что, отложив это дело, мы поступим более благоразумно.
— В высшей степени благоразумно, — сказал капитан.
— Так до послезавтра, капитан?
— До послезавтра. Но где я вас найду?
— Послушайте, — сказал д’Арманталь, наклоняясь к капитану так, чтобы только он мог его услышать. — Прогуливайтесь как ни в чем не бывало с десяти до одиннадцати часов утра по улице Потерянного Времени и посматривайте вверх. Откуда-нибудь вас окликнут, вы подниметесь и найдете знакомого вам человека. Там вас будет ждать хороший завтрак!
— Идет, шевалье, — ответил капитан. — Значит, с десяти до одиннадцати утра?
На следующий день аббат Бриго пришел к шевалье в тот же час, что и накануне. Это был отменно точный человек. Он принес три вещи, весьма полезные шевалье: платье, пропуск и донесение тайных агентов принца де Селламара о том, что должен был делать регент в этот день, то есть 24 марта 1718 года.
Платье было простое, подходящее для младшего отпрыска добропорядочной буржуазной семьи, приехавшего искать счастья в Париж. Д’Арманталь примерил его, и оказалось, что благодаря счастливой наружности шевалье оно ему восхитительно идет. Аббат Бриго покачал головой: он предпочел бы, чтобы шевалье был не так хорош собой; но с этим ему пришлось примириться, как с непоправимой бедой.
