Таким образом, ужин завершился — так же, как и начался, — стихами Малезье. Раздались аплодисменты, и гости уже стали подниматься из-за стола, как вдруг Лагранж Шансель, до сих пор не произнесший ни слова, обернулся к герцогине и сказал:
— Простите, сударыня, но я не могу остаться в долгу перед обществом, хотя с меня никто не требует уплаты. Как говорят, я весьма исправный должник, и поэтому мне необходимо рассчитаться сполна.
— А ведь и правда! — воскликнула герцогиня. — Вы, вероятно, хотите прочитать нам сонет?
— Отнюдь нет. Жребий определил мне сочинить оду. Что ж, я могу лишь поблагодарить за это судьбу, ибо такой человек, как я, не способен к модному нынче галантному стихотворству. Мою музу, сударыня, как вы знаете, зовут Немезидой[46], и мое вдохновение не спускается ко мне с небес, а поднимается из глубин ада. Поэтому соблаговолите попросить ваших друзей уделить мне немного внимания, которым они в течение всего вечера дарили остальных.
Герцогиня дю Мен вместо ответа села на свое место, и гости последовали ее примеру. С Минуту длилось молчание, и все взгляды с тревогой устремились на человека, который сам признался, что его музой была фурия, а гипокреном — Ахерон[47].
Но вот Лагранж Шансель встал, мрачный огонь засверкал в его глазах, губы искривились горькой улыбкой, и глухим голосом, вполне гармонировавшим с его словами, он прочитал стихи, которые позже докатились до Пале-Руаяля и исторгли слезы возмущения из глаз регента. Эти слезы видел Сен-Симон.
О вы, ораторы, чьей гневной речи сила Будила в древности в сердцах победный дух, И Рим, и Грецию к борьбе вооружила, Презреньем заклеймив тиранов злобных двух,Вложите весь ваш яд, всю вашу желчь в мой стих, Чтоб поразить я мог того, кто хуже их!О страшный человек! Едва открыл он очи, Как увидал барьер меж троном и собой, И вот его сломить решил ценой любой, И, мысли черные лелея дни и ночи, В тиши овладевал — о, мстительный злодей! — Уменьем всех Цирцей, искусством всех Медей. Так не страшись, Харон, сих царственных теней, Тебе Филиппом посылаемых до срока, Готовься их перевезти в ладье своей Чрез волны мутные загробного потока! Потери вновь и вновь! О скорбь, о море слез! О сколько жизней злой расчет от нас унес! Лишь в злодеяниях и черпая отраду, С упорством шествуя по адскому пути, К заветной цели он надеялся прийти, За преступления стяжав себе награду.Спешит за братом брат, муж за женою вслед — От смерти не уйти, для них спасенья нет! И как волна волну сменяет без конца На лоне быстрого и вечного потока, Так падают сыны, оплакавши отца, Рукой коварною повержены жестоко!Удар настигнет всех. Вот два невинных сына, — Последний наш оплот, — остались у дофина… Но Парки рвется нить: навек покинул нас Один из них… Второй предчувствует свой час.Внемли же мне, король! Тебя пьянит давно И лести фимиам, и роскоши вино, Но ведомо ль тебе, где притаилась злоба, Кто роду твоему готов нанесть урон? Пособник герцога в коварстве изощрен Не меньше герцога… Достойны казни оба. Преследуй изверга! Пусть, ужасом гоним, Он к гибели спешит с помощником своим, — Спасенье в смерти их! Пусть, страхом пораженный, В позоре кончит жизнь, как древле Митридат, Теснимый Римом и врагами окруженный, — Так пусть же примет сам в отчаянье свой яд!
