— «Я обращаюсь к вам с этой просьбой во имя нашего кровного родства, во имя великого короля, вашего прадеда и моего деда, во имя народов наших стран. Настал час услышать голос французской нации. Необходимо, чтобы нация сама высказала все, что она думает. Необходимо узнать, желает ли она объявить нам войну. Поскольку я готов рисковать своей жизнью во имя ее славы и ее интересов, я смею надеяться, что вы незамедлительно ответите на мое предложение. Пусть же ассамблея, о созыве которой я вас прошу, предупредит несчастья, готовые на нас обрушиться; пусть силы Испании будут употреблены лишь на поддержание величия Франции и на унижение ее врагов, как я употреблю все свои силы, чтобы доказать вашему величеству ту искреннюю и невыразимую любовь, которую я к вам питаю».
— Ну, что вы на это скажете, господа? Могло ли его католическое величество сделать для нас больше? — спросила госпожа дю Мен.
— Его величество могло бы присоединить к этому письму послание к Генеральным штатам, — ответил кардинал. — Такое послание, если бы только король соблаговолил написать его, оказало бы большое влияние на ход обсуждения.
— Вот оно — это послание, — сказал принц де Селламар, в свою очередь вынимая из кармана бумагу.
— Как, принц? — воскликнул кардинал. — Что вы говорите?
— Я говорю, что его католическое величество было того же мнения, что и ваше преосвященство, и потому король соизволил передать мне это послание в дополнение к тому письму, которое привез барон де Валеф.
— Итак, теперь у нас есть всё! — воскликнула госпожа дю Мен.
— У нас нет Байонны, — сказал принц де Селламар, покачав головой. — Байонна — это ворота Франции.
В этот момент появился д’Авранш и доложил о прибытии герцога де Ришелье.
— А теперь, принц, у нас и в самом деле есть всё, — смеясь, сказал маркиз де Помпадур, — ибо вот человек, в руках которого ключ от этих ворот.
— Наконец-то! — воскликнула герцогиня при виде входящего Ришелье. — Это вы, герцог?.. Вот, ознакомьтесь с этими письмами, и вы будете знать не меньше нашего.
— О, пусть ваше высочество извинит меня, — ответил Ришелье, — но я не читаю даже тех писем, которые адресованы мне самому… Послушайте, Малезье, у вас такая светлая голова, изложите мне вкратце, что здесь написано.
— Извольте, герцог, — сказал Малезье. — Вот эти письма содержат обязательства бретонских дворян поддержать права ее высочества.
— Отлично!
— А эта бумага содержит протест дворянства.
— Тогда передайте ее мне. Я тоже протестую.
— Но вы ведь не знаете даже, против кого направлен этот протест.
— Неважно, я все-таки протестую.
И, взяв бумагу, он поставил свою подпись под именем Гийома-Антуана де Шателлю, который стоял последним в списке.
— Не препятствуйте ему, сударыня, — сказал де Селламар, обращаясь к герцогине. — Иметь подпись Ришелье никогда не лишне.
— А это что за письмо? — спросил герцог, указывая пальцем на послание испанского короля.
— Это письмо, — продолжил Малезье, — написано собственноручно королем Филиппом Пятым.
— А почерк-то у его величества еще хуже, чем у меня! — воскликнул Ришелье. — Приятно видеть. А Раффе говорит, что хуже моего не бывает.
— Хотя письмо и написано плохим почерком, оно тем не менее содержит отличные новости, — сказала госпожа дю Мен. — Это просьба, адресованная к королю Франции, созвать Генеральные штаты, чтобы помешать заключению союза четырех держав.
— Ах, вон оно что, — произнес Ришелье. — А ваше высочество уверено в решении Генеральных штатов?
— Вот петиция дворянства. Кардинал отвечает за духовенство. Таким образом остается лишь армия.
— Армию я беру на себя, — сказал Лаваль. — У меня есть пустые бланки, подписанные двадцатью двумя полковниками.
— Прежде всего я могу поручиться за свой полк, — сказал Ришелье, — а поскольку он стоит в Байонне, он может оказать нам большие услуги.
— Да, — подхватил де Селламар, — мы на него рассчитываем. Но я слышал, что его хотят перевести в другое место.
— Серьезно?
— Совершенно серьезно. Вы сами понимаете, герцог, что мы не можем этого допустить.
— Еще бы! Я немедленно приму меры. Дайте мне бумагу и чернила… Я напишу герцогу де Бервику. Никому не покажется странным, что теперь, накануне ожидаемого выступления, я ходатайствую перед ним о милости не быть удаленным от театра военных действий.
