— Разве можем мы забыть о вашем ранении? — воскликнула герцогиня. — О ранении, полученном вами при защите родины на службе у нашего славного отца Людовика Четырнадцатого! Вы ошибаетесь, дорогой Лаваль, это регент не помнит о вашем ранении, а не мы.
— Во всяком случае, — добавил Малезье, — мне кажется, дорогой граф, что подобная рана должна внушать скорее гордость, нежели печаль.
Бог битвы страшен и силен,
Без челюсти оставил он Отважного Лаваля.
Но для чего судьбу бранить?
Пока есть глотка, чтобы пить,
Погибнет он едва ли!
— Боюсь, что в глотку Лаваля не попадет в этом году ни капли вина.
— Почему вы так думаете? — спросил аббат де Шолье с тревогой.
— Как, дорогой Анакреонт, — удивился кардинал, — вы не замечаете, что происходит? Взгляните на небо.
— Увы, — ответил аббат де Шолье, — разве не известно вашему преосвященству, что я уже едва различаю звезды на небе — так ослабели мои глаза. Но тем не менее ваши слова меня встревожили.
— А происходит следующее, — продолжал кардинал де Полиньяк. — Мои виноградари пишут мне из Бургундии, что если в ближайшие несколько дней Бог не пошлет дождя, то весь урожай погибнет от засухи.
— Вы слышите, Шолье, — сказала со смехом герцогиня дю Мен, — его преосвященство требует дождя, понимаете — дождя, а вы так ненавидите воду.
— Это правда, — ответил аббат де Шолье, — но все можно примирить.
Поверь мне, матушка, с воды меня тошнит.
Не то что вкус ее, один лишь только вид Меня приводит в дрожь, я в бешенство впадаю!
Но, нынче по земле иссохнувшей бродя,
С тоскою о воде молю, как никогда, я:
Ведь жаждут виноградники дождя!
О небо, дай воды! Из темных туч полей
Просторы желтые заждавшихся полей!
Так долго бедная земля моя страдала…
Пусть ливень прошумит, промчится ураган!
А я уж постою под крышею, пожалуй,
Не то еще вода нальется в мой стакан.
— О, дорогой Шолье! — воскликнула герцогиня. — Ради меня, пощадите нас на сегодняшний вечер. Повремените до завтра. Дождь помешает тем развлечениям, которые милейшая де Лонэ, ваша приятельница, готовит для нас в парке.
— Так вот почему мы лишены удовольствия видеть эту прелестную ученую даму! — сказал маркиз де Помпадур. — Бедняжка де Лонэ жертвует собой ради наших удовольствий, а мы забываем о ней. О, сколь мы неблагодарны! Давайте, Шолье, выпьем за ее здоровье!
И Помпадур поднял свой бокал. Аббат де Шолье, шестидесятилетний поклонник будущей мадам де Сталь, немедленно последовал его примеру.
— Погодите, погодите! — воскликнул Малезье, протягивая свой пустой стакан Сен-Женесту. — Черт побери, я тоже хочу за нее выпить!
Я пустоты не признаю, друзья,
Век с пустотой бороться буду я,
Я к пустоте питаю отвращенье,
Я к ней враждой священной обуян,
И чтобы в этом не было сомненья,
О Сен-Женест, наполни мой стакан!
Сен-Женест поторопился исполнить требование Малезье. Но, ставя бутылку на стол, он то ли случайно, то ли нарочно опрокинул один из подсвечников. Свечи погасли. И тотчас же герцогиня, следившая своими быстрыми, живыми глазами за всем происходящим, высмеяла его неловкость.
Очевидно, аббат только этого и ждал, потому что он сразу обернулся к герцогине дю Мен и сказал:
— Очаровательная фея, вы напрасно высмеиваете мою неловкость. То, что вы принимаете за неуклюжесть, в действительности не что иное, как дань восхищения вашим прекрасным глазам.
— Как это может быть, дорогой аббат? Дань восхищения моим глазам? Вы так, кажется, сказали?
— Да, великая фея, — ответил Сен-Женест, — я так сказал и докажу это.
Пусть прост мой стих, послушайте поэта —
На небесах разлито столько света,
И попусту: весь мир во тьме. Светлее Становится тогда лишь он для нас,
Когда взойдет Аминта, наша фея,
И брызнет свет из несравненных глаз.
Этот изящный мадригал, безусловно, был бы оценен по достоинству, если бы в тот самый момент, когда Сен-Женест читал последнюю строку, госпожа дю Мен, несмотря на все свои усилия сдержаться, не чихнула так оскорбительно громко, что, к великому отчаянию Сен-Женеста, галантный финал стихотворения пропал для большинства присутствующих. Но в этом
Когда чихнула наша фея,
Я перед ней застыл, немея:
Впервые я увидел ныне,
Впервые ясно я постиг,
Что у великой герцогини Прелестный нос столь невелик!
Этот последний экспромт был настолько изыскан, что гости на мгновение умолкли, а затем с высоты поэзии спустились к вульгарной прозе.
