Эта история переносит нас в дни Великой французской революции. Таинственный и неуловимый, гордый шевалье де Мезон-Руж, реально живший в конце XVIII века, водит за нос агентов Комитета общественного спасения. Призвав всю свою смелость и хитрость, шевалье де Мезон-Руж пытается освободить свою несчастную королеву Марию-Антуанетту, заточенную в Тампльскую башню, узники которой находились под строгим надзором Коммуны, и избавить ее от позорной смерти на эшафоте.Благодаря несравненному таланту выдающегося рассказчика, Александра Дюма, автора «Трех мушкетеров», «Графа Монте-Кристо», «Сорока пяти», «Двух Диан» и других популярных во всем мире романов, вы переживете одну из великих страниц истории Франции.
Это было вечером 10 марта 1793 года.
Часы на Соборе Парижской Богоматери только что пробили десять, и каждый их удар, словно ночная птица, покинувшая свое каменное гнездо, улетал дрожа вдаль печально и монотонно.
Ночь опустилась на Париж, холодная и туманная. Париж был совсем не таким, каким мы его знаем: вспыхивающим по вечерам тысячами огней, отражающимися в его золоченом разгуле, Парижем с суетливыми пешеходами, оживленным шушуканием, развеселыми предместьями — местом смелых стычек, с дерзкими преступлениями — короче говоря, со всем этим многоголосым адом. Это был униженный город, робкий, озабоченный, обитатели которого только изредка появлялись на улицах, перебегая с одной стороны на другую, стремясь поскорее укрыться за дверями домов и в воротах, подобные диким зверям, забивающимся в свои норы от преследования охотников.
Итак, это был, как мы уже сказали, Париж 10 марта 1793 года.
А теперь несколько слов о чрезвычайно напряженной ситуации, приведшей к таким изменениям в облике столицы. А затем мы приступим к описанию событий, являющихся предметом нашего повествования.
После смерти Людовика XVI Франция разорвала связи со всей Европой. К тем трем противникам, которых она сперва победила — к Пруссии, Австрийской империи и Пьемонту, прибавились Англия, Голландия и Испания. Только Швеция и Дания по-прежнему сохраняли нейтралитет, наблюдая за Екатериной II, разрывающей на части Польшу.
Положение осложнялось тем, что Франция, к которой с пренебрежением относились как к реальной силе и презирали ее моральные устои после «сентябрьских убийств»[1] и казни 21 января[2], была буквально блокирована, как какой-нибудь заурядный европейский городишко. Англия господствовала на нашем побережье, Испания — в Пиренеях, Пьемонт и Австрия — в Альпах, Голландия и Пруссия — на севере Нидерландов. Лишь на одном участке от Верхнего Рейна до реки Эско 250 тысяч солдат вели наступление на республику.
Наших генералов теснили повсюду. Мацински был вынужден оставить Экс-ла-Шапель и ретироваться в Льеж. Штейнгель и Нейи были снова отброшены в Лимбург. Миранда, который вел осаду Мэстрихта, отвел свои войска в Тонгр. Баланс и Дампьер при отступлении потеряли часть войскового имущества. Более 10 тысяч дезертиров наводнили тыл. Наконец, Конвент[3], у которого осталась надежда только на Дюмурье[4], послал к нему гонцов с приказом покинуть границы Нидерландов, где тот готовился к высадке в Голландию, и возглавить армию на Мезе.
Подобно живому существу, Франция ощущала в Париже — своем сердце, каждый наносившийся ей в самых отдаленных местах удар, будь то вторжение, мятеж или измена. Каждая победа отзывалась всплеском радости, каждое поражение вызывало усиление террора. Поэтому легко можно понять, какое смятение вызвали известия о поражениях, следующих одно за другим.
Накануне, 9 марта, в Конвенте состоялось одно из самых бурных заседаний. Дантон, эта дерзкая голова, поднявшись на трибуну, воскликнул: «Так вы говорите, что не хватает солдат? Дадим же Парижу возможность спасти Францию, попросим у него 30 тысяч мужчин, пошлем их к Дюмурье, и не только Франция будет спасена, но и Бельгия освобождена, и Голландия оккупирована».
Предложение встретили криками энтузиазма. Во всех районах Парижа началась запись, записавшихся приглашали собраться вечером. Спектакли, как и все другие развлечения, были отменены. На ратуше в знак беды взвился черный флаг.
К полуночи в списках волонтеров было 35 тысяч имен.
Только в этот вечер произошло то, что и в памятные сентябрьские дни: добровольцы требовали, чтобы до их отъезда предатели были казнены.
Предатели, контрреволюционеры, заговорщики, изнутри подвергали опасности Революцию, которой и без того угрожали извне. Любое сказанное слово имеет множество смыслов, и каждая из противостоящих сторон толковала его в свою пользу. Предателями объявлялись самые слабые. А ими были жирондисты[5]. И монтаньяры[6] решили, что именно жирондисты — предатели.
На следующий день, 10 марта, все депутаты монтаньяры пришли на заседание. Вооруженные якобинцы[7] уже заполнили трибуны, когда появился Совет Коммуны[8] во главе с председателем. Тот повторил обещание, данное единогласно накануне о введении чрезвычайного трибунала для суда над предателями.
Тотчас же громкими криками участники заседания потребовали доклада на Комитете общественного спасения[9]. Комитет собирался немедленно, и уже через десять минут Робер Линде объявил, что трибунал будет создан и в его состав войдут девять независимых судей, собирающих доказательства всеми возможными способами, трибунал, будет преследовать в судебном порядке по требованию
Конвента или по собственной инициативе тех, кто попытается ввести народ в заблуждение.
Страсти были накалены до предела. Жирондисты поняли, что им дана отставка. Они одновременно встали со своих мест.
«Лучше умереть, — воскликнули они, — чем смириться с этой инквизицией».
