— Нет. Впрочем, и тебя это скомпрометировало бы: увидят, что ты со мной разговаривал. И наконец, мне это не подходит. Поэтому я предпочитаю пропуск.
— Невозможно.
— Тогда, мой дорогой друг, я заговорю, и мы вместе прогуляемся на площадь Революции.
Растерянный, ошеломленный, полумертвый, секретарь подписал пропуск на одного гражданина.
Диксмер стремительно поднялся и вышел, чтобы занять, как мы видели, место в зале трибунала.
Остальное читателям известно.
Подписав пропуск, секретарь, чтобы избежать малейшего подозрения в соучастии, пошел в трибунал и сел рядом с Фукье-Тенвилем, предоставив управление канцелярией своему первому помощнику.
В три часа десять минут Морис, предъявив пропуск и пройдя сквозь двойной ряд тюремщиков и жандармов, без затруднений добрался до роковой двери.
Когда мы называем эту дверь роковой, то несколько преувеличиваем, потому что в помещение вели две двери. Через большую входили и выходили обладатели пропусков. А меньшая дверь была для приговоренных: в нее входили те, кому предстояло выйти, только чтобы отправиться на эшафот.
Комната, в которую вошел Морис, была разделена на две части.
В одной сидели служащие, регистрирующие приходящих. В другой, где стояло лишь несколько деревянных скамеек, размещали и тех, кого только что арестовали, и тех, кого только что приговорили; впрочем, это было почти одно и то же.
Зал был темным; свет в него проникал только через стекла перегородки, отделяющей тюремную канцелярию.
В углу зала, прислонившись к стене, сидела в полуобморочном состоянии женщина в белом.
Перед ней, скрестив руки на груди, стоял мужчина: время от времени он покачивал головой, не решаясь заговорить с женщиной из боязни вернуть ей сознание, которое, казалось, она утратила.
Вокруг них беспорядочно двигались приговоренные: одни рыдали или пели патриотические гимны, другие прохаживались широкими шагами, как будто хотели убежать от мучавших их мыслей.
Это была своеобразная прихожая смерти, и обстановка ее была достойна такого названия.
Виднелись гробы, застланные соломой и приоткрытые, будто приглашая живых. Это были кровати для отдыха, временные гробницы.
У стены напротив стеклянной перегородки возвышался большой шкаф.
Один арестант из любопытства открыл его и в ужасе отпрянул.
В этом шкафу была сложена окровавленная одежда казненных накануне. Повсюду свешивались длинные волосы — своеобразные чаевые палача: он продавал их родственникам жертв, если власти не приказывали ему сжечь эти дорогие реликвии.
С трепетом, едва не теряя рассудок, Морис открыл дверь и одним взглядом охватил всю эту картину.
Сделав три шага по залу, он упал к ногам Женевьевы.
Бедная женщина вскрикнула; Морис подавил готовый вырваться крик.
Лорен со слезами обнял друга: это были первые пролитые им слезы.
Странное дело: все эти несчастные, кому предстояло вместе умереть, едва обратили внимание на трогательную картину, которую являли собой трое подобных им несчастных.
У каждого было слишком много собственных переживаний, чтобы участвовать в переживаниях других.
Трое друзей на миг соединились в безмолвном, пылком и почти радостном объятии.
Лорен первым отделился от скорбной группы.
— Так ты тоже приговорен? — спросил он у Мориса.
— Да, — ответил тот.
— О! Какое счастье! — прошептала Женевьева.
Но радость людей, когда им осталось жить всего один час, не может длиться столько, сколько их жизнь.
Морис, посмотрев на Женевьеву с горячей и глубокой любовью, переполнявшей его сердце, и поблагодарив ее за эти слова, такие эгоистичные и в то же время такие нежные, повернулся к Лорену.
— А теперь, — сказал он, держа в своих руках руки Женевьевы, — поговорим.
— Да, поговорим, — согласился Лорен, — это правильно, раз у нас остается время. Так что ты хочешь мне сказать?
— Ты арестован из-за меня, приговорен из-за нее, не совершив ничего противозаконного. Если мы с Женевьевой платим наш долг, так зачем еще и тебя заставлять платить его вместе с нами?
— Не понимаю.
— Лорен, ты свободен.
— Свободен? Я? Да ты с ума сошел! — не удержался Лорен.
— Нет, я в своем уме. Я повторяю — ты свободен, вот пропуск. Тебя спросят, кто ты такой; ответишь, что работаешь в канцелярии тюрьмы кармелитского монастыря и пришел поговорить с гражданином секретарем Дворца; из любопытства попросил у него пропуск, чтобы взглянуть на приговоренных; ты их увидел, ты удовлетворен и теперь уходишь.
— Это шутка, не так ли?
— Нет, дорогой друг, вот тебе пропуск, воспользуйся им. Ты ведь не влюблен; тебе не нужно умирать ради того, чтобы провести еще хоть несколько минут с возлюбленной, не потерять ни одной секунды остающейся тебе жизни.
— Пусть так, Морис, — возразил Лорен, — если можно выйти отсюда, во что, клянусь, я никогда бы не поверил, то почему сначала не спасти Женевьеву? Что касается тебя, то мы посмотрим.
— Невозможно, — ответил Морис, и сердце его ужасно сжалось, — ты же видишь: в пропуске написано «гражданин», а не «гражданка». Да Женевьева и не захочет выйти, оставив меня здесь, и жить, зная, что я умру.
