Совет был хорош; как верно сказал Роспиньяк, они могли отступить под натиском превосходящих сил противника, отнюдь не боясь покрыть себя позором. Разумом Кончини был вполне согласен с Роспиньяком, ко гордыня его взбунтовалась. Скрежеща зубами, он крикнул:
— Бежать от этих оборванцев? Черт возьми! Да лучше мы все подохнем здесь!
— Хорошо, — хладнокровно ответил Роспиньяк, — в таком случае нам не придется долго ждать; наши силы на исходе.
И с поразительным спокойствием он продолжил работать шпагой, ибо сей краткий диалог происходил в самой гуще сражения, которое становилось все ожесточеннее.
Капитан гвардии не преувеличивал грозящую им опасность. Было очевидно, что он с горсткой своих подчиненных не сможет долго сопротивляться разъяренной толпе, в которой все чаще раздавались призывы покончить с фаворитом и его прихвостнями. Роспиньяк не ошибался: силы гвардейцев были на исходе. Через несколько минут их сомнут, разъединят и бурное течение подхватит их и закружит, словно соломинки.
— Santa Maria! Стокко, эти безумцы убьют моего Кончино! — застонала маленькая женщина, опирающаяся на руку высокого мужчины.
На этот раз она говорила по-итальянски.
Злорадно сверкая глазами, Стокко ответил ей на том же языке; судя по его издевательскому тону, он привык изъясняться исключительно в насмешливой манере:
— Что ж, синьора, думаю, что вам и впрямь пора позаботиться о траурном платье.
И непринужденно добавил:
— Разве вы не поняли, синьора, что ваш достойный супруг сам начал искушать дьявола? Неужто трудно было догадаться, на чьей стороне окажутся симпатии парижан? И зачем только он ввязался в эту историю?..
Очевидно, некие тайные услуги, оказанные усатым верзилой маленькой женщине в плаще, давали ему право говорить с ней столь непочтительно.
— Стокко, — умоляюще воскликнула Леонора Галигаи, ибо это была именно она, — посмотри вон туда, не появился ли там король? В этот час он обычно возвращается с прогулки.
С высоты своего роста — а он на целую голову возвышался над толпой — Стокко бросил взгляд в сторону ворот Сент-Оноре и с тем же насмешливым безразличием произнес:
— Думаю, вам повезло: это он.
Леонора Галигаи что-то шепнула ему на ухо. Стокко обреченно пожал плечами, но быстро и беспрекословно подчинился. Он оставил свою спутницу и, взявшись за огромную рапиру, висевшую у него на боку, стал пробираться к Кончини. Воротник плаща упал ему на плечи, явив миру длинное, худое и смуглое лицо с выдающимися скулами и огромными черными усами. Орудуя рапирой словно дубиной, он, понимая, что одному ему явно не под силу совладать с разъяренными горожанами, хриплым голосом вопил:
— Король!.. Вот идет король!.. Дорогу королю!..
Как он и предвидел, слова эти облегчили ему выполнение поставленной задачи. Вернее, как предвидела Леонора, ибо он всего лишь следовал полученным от нее инструкциям. В те времена слова, произнесенные Стокко, обладали поистине магическим действием. Гнев народа не стих, но внимание его было отвлечено. Кончини и его люди, которые уже считали себя погибшими, получили небольшую передышку. Стокко, наконец, сумел пробиться к фавориту королевы.
— Монсеньор, — произнес он по-итальянски, — быстрей бегите. Сейчас сюда придет король.
— Какое мне дело до короля! — злобно бросил Кончини; его налитые кровью глаза ненавидящим взором глядели на толпу, словно выбирая среди нее себе жертву.
Почтительно склонившись перед вельможным выскочкой, Стокко своим хриплым голосом зашептал ему на ухо:
— Послушайте, синьор, я-то прекрасно знаю, что истинный король этой страны — вы. Но все-таки у вас еще нет ни титула, ни короны. Титул и корона пока принадлежат тому ребенку, который сейчас прибудет сюда. Поверьте мне, монсеньор, с вашей стороны будет весьма неосмотрительно показываться ему в том плачевном состоянии, в коем вы сейчас находитесь. У него может сложиться превратное впечатление о вас… А окружение маленького короля тотчас же усомнится в вашем могуществе, и вы сами будете в этом повинны, монсеньор.
Было непонятно, говорит ли Стокко серьезно, или же, по обыкновению, смеется над своим собеседником.
— Дьявольщина! Ты прав, Стокко! — согласился Кончини.
И он отдал Роспиньяку приказ начать отступление; храбрый капитан подчинился ему с явным облегчением. Пока гвардейцы исполняли заданный маневр, осуществление которого облегчалось тем, что большая часть парижан устремилась навстречу королю, Кончини в ярости рвал зубами перчатку. В душе его клокотал гнев, и он никак не находил, на ком сорвать его. Внезапно глаза его злобно сверкнули, и он схватил Стокко за руку:
— Видишь вон того юнца? — прохрипел он.
Он указал на Одэ де Вальвера, стоявшего неподалеку от Мюгетты и взиравшего на нее с немым обожанием.
— Конечно, вижу, — усмехнулся Стокко.
— Я дам тебе тысячу ливров, если ты узнаешь его имя и скажешь, где я смогу его найти.
— Завтра утром вы будете это знать, — пообещал Стокко; названная Кончини сумма заставила его глаза радостно заблестеть.
