Перед тем как покинуть тюрьму Тампль, вернемся ненадолго к малоприятной фигуре Монлюка, которого мы уже представили читателям. Отведя нового заключенного в камеру, комендант Тампля отправился в свои покои. Прибытие Моревера как раз прервало ужин Монлюка. Надежно заперев пленника, комендант вернулся к столу.
— Вина! — приказал он, рухнув в кресло.
Стол у Монлюка был богато заставлен яствами и бутылками. Стояли три прибора: для Монлюка и для двух молодых дам. Они-то и поторопились поднести Монлюку стакан вина в полпинты.
Дамы были полураздеты, обширные декольте не скрывали бюстов, лица щедро покрывала краска, волосы убраны кое-как. Обе были хороши собой, хотя разврат уже наложил печать на их лица. Одна из этих радостных девиц, ярко-рыжая, так и именовалась Руссотта-Рыжая, а вторая, с роскошной черной шевелюрой испанки, — Пакетта.
Обе были безобидны, симпатичны и глуповаты. Они не очень гордились своими потрепанными прелестями и охотно соглашались на все.
Монлюк залпом опрокинул вместительный стакан и повторил:
— Вина! У меня горло горит!
— От ветчины, наверное, — заметила Руссотта-рыжая.
— Нет, скорей, в седле козы слишком много было пряностей, — поспешила возразить Пакетта.
— Как бы то ни было, куколки, я жажду! Жажду вина и любви!
— Пейте же, монсеньер!
И обе девицы, схватив две бутылки, с двух сторон наполнили огромный стакан.
Ужин превратился в оргию, что и планировалось с самого начала. Когда пришел Моревер, Монлюк уже был изрядно пьян. Теперь он совершенно опьянел. Хорошо выпившие девицы устроили настоящую вакханалию. Они скинули легкие одежды и скакали голые, а Монлюк, разыгрывая фавна, носил их на руках, посадив Пакетту на правую вытянутую руку, а Руссотту — на левую. Потом он подбрасывал их к потолку и ловил. Они смеялись, хотя были уже изрядно поцарапаны, а у Руссотты шла кровь из носу. Комендант веселился безудержно. Ему вздумалось бороться с девицами.
— Если я проиграю, — орал он, — придумаю вам хорошенькое развлечение. Сама королева-мать позавидует!
Девицы навалились на великана. Три обнаженных тела сплетались в циничном бесстыдстве. В конце концов мужчина позволил победить себя: его зацеловали, искусали, зацарапали.
— А теперь награда! — завизжала Пакетта.
— Может, ожерелье, вы нам уже его обещали?
— Еще лучше, куколки, я вам покажу…
— Наверное, тот голубой пояс, вышитый золотом?
— Нет, мои овечки… я вам такое покажу…
— В балаган пойдем, представление смотреть!.. — в восторге заорали девицы.
— Нет… я вам покажу пытки!
С Руссотты и Пакетты даже хмель слетел, и они встревоженно переглянулись. Монлюк стукнул кулаком по столу, опрокинув подсвечник.
— Пытки пойдем смотреть… увидите и пыточный стол, и как клинья загоняют… Клянусь святым Марком, красивое будет зрелище! Пытать будут двоих, и, поверьте, живыми им не уйти.
— А что они натворили? — спросила Пакетта.
— Ничего!
— А молодые или старые?
— Один старый — господин де Пардальян, а второй — молодой, его сын.
Девицы потихоньку перекрестились.
— А когда допрос, монсеньер?
— Когда? Сейчас вспомню…
Пьяница попытался собраться с мыслями. И тут в нем заговорил голос разума. Из-за своей глупой фантазии он мог потерять место, а то и под суд угодить!.. Но ему в голову пришла одна идея. Зная, что допрос состоится в субботу, Монлюк уверенно заявил:
— В воскресенье, овечки мои! Приходите… Начнем в воскресенье с утра…
В этот день, понедельник восемнадцатого августа 1572 года, все колокола собора Парижской Богоматери начали звонить в восемь часов утра. Вскоре к ним присоединились колокольные звоны с соседних церквей, в прозрачном воздухе свежего летнего утра поплыл оглушительный и радостный перезвон.
Улицы Парижа заполнились оживленными толпами: буржуа и простолюдины покинули свои дома, женщины тащили за руки ребятишек, торговцы с лотков предлагали гулявшим прохладительные напитки, вафли, пирожные, горячие булочки и всякие вкусные вещи, которые моментально расхватывались.
Крики, смех, радостные восклицания летели над толпой, создавая праздничное настроение. Но было в криках что-то недоброжелательное, что-то угрожающее чувствовалось в улыбках.
Стоило внимательно приглядеться к толпе, и эта скрытая угроза чувствовалась еще больше: многие горожане почему-то нарядились не в праздничные суконные костюмы, а предпочли кожаные или металлические латы, кое-кто нес протазаны, у других на плече были аркебузы.
В это утро в соборе Парижской Богоматери должно было состояться венчание Генриха Беарнского и Маргариты Французской, которую ее брат, король Карл IX уже окрестил королевой Марго.
Четыре роты солдат еще с ночи окружили портал собора и преграждали толпе доступ к ступеням широкой лестницы, ведущей к главному входу. Двойной ряд солдат, ощетинившийся аркебузами и алебардами, тянулся от паперти до самого Лувра.
Народ стекался к паперти, у которой уже скопились толпы, задние давили на впереди стоящих, пытаясь пройти, их отпихивали, вспыхивали ссоры, стычки, слышались ругань и крики.
