Шибуми полностью

— Никко! Меня всегда глубоко интересовало все, что связано с мистицизмом, поэтому прошу тебя, позволь мне задать тебе несколько вопросов о том, что ты называешь «отдыхом». В рассказах мистиков о собственных перенесениях, которые мне до сих пор доводилось читать, встречается столько совершенно произвольных терминов, так много различных противоречий, поэтических сравнений и парадоксов! Такое впечатление, что они пытаются описать нечто, слишком сложное для того, чтобы его можно было выразить словами.

— Или слишком простое, сэр.

— Да. Возможно, ты и прав. Слишком простое. Отакэ-сан сильно надавил себе на грудь, чтобы облегчить напряжение, и взял из коробочки еще один мятный леденец.

— Скажи мне, с каких пор появились у тебя эти ощущения?

— Они были всегда.

— С тех пор, как ты был ребенком?

— Всегда.

— Понятно. А сколько времени это состояние обычно продолжается?

— Это не имеет значения, учитель. Там нет времени.

— Что же там есть? Вечность?

— Нет. Там нет ни времени, ни вечности.

Отакэ-сан, улыбаясь, покачал головой:

— Неужели и от тебя мне придется выслушивать все те же расплывчатые термины и поэтические парадоксы?

Николай чувствовал, что именно это раскладывание по полочкам, расчленение неразделимого на мертвые составляющие превращает бесконечно простое понятие в сумбурную путаницу и хаос, но он не знал, как выразить свои ощущения с помощью таких неуклюжих, топорных инструментов, как слова.

Отакэ-сан пришел к нему на помощь:

— Так ты говоришь, что, переходя в это состояние, ты теряешь ощущение времени? И ты не знаешь, как долго оно продолжается?

— Я совершенно точно знаю, сколько времени это длится, сэр. Ведь, уходя, я на самом деле остаюсь здесь. Я — везде, а значит, и там, где мое тело, я с ним. И это совсем не то, что сон наяву. Иногда такой отдых длится минуту или две. А бывает, и несколько часов. Он продолжается ровно столько, сколько необходимо.

— И часто они приходят к тебе… эти минуты отдыха?

— По-разному. Самое большее — два-три раза в день. А иногда они могут исчезнуть на целый месяц. Когда такое случается, я начинаю тосковать по ним, мне их очень недостает. И я боюсь тогда, что они уже никогда не вернутся.

— Скажи мне, ты можешь вызвать у себя такое состояние по собственному желанию, простым напряжением воли?

— Нет. Но я могу перекрыть ему путь, как бы это сказать, заблокировать вход. Нужно вести себя очень осторожно, чтобы они не исчезли навсегда, чтобы минуты эти могли вернуться вновь, когда мне понадобится.

— А как ты можешь перекрыть им путь?

— Поддавшись гневу. Или ненависти.

— Значит, тебе не уйти в это состояние, если тебя душит ненависть?

— Разумеется, это невозможно. Ведь это полностью противоположно ненависти.

— Может быть, это любовь?

— Это не связано с любовью, потому что не касается людей.

— Чего же это касается?

— Всего. Меня. Это одно и то же. Когда я отдыхаю, мы — я и все, что меня окружает, становимся… Не знаю, как это выразить…

— Ты сливаешься со всем, что тебя окружает, становишься с ним единым целым?

— Да. Нет, это не совсем точно. Я не становлюсь единым целым со всем, что меня окружает. Я возвращаюсь к этому единению и слиянию. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Пытаюсь понять. Вот, например, что ты испытал, пока мы играли? Опиши свои ощущения, Николай беспомощно развел руками:

— Как же я это сделаю?

— Попытайся. Начни так: мы играли, и я как раз поставил пятьдесят шестой камень… и… Продолжай.

— Это был пятьдесят восьмой камень, учитель.

— Хорошо, пусть будет пятьдесят восьмой. И что же случилось дальше?

— Дальше… Течение игры было чистым и правильным, и постепенно оно начало уносить меня туда, на луг. Это всегда начинается на фоне какого-нибудь движения… вроде струящейся воды… Речного потока, стремящегося вдаль, ветерка, когда он, пролетая над полями, колышет волны спелого риса, или пышных и свежих листьев; облаков, медленно плывущих в вечной безбрежности неба… Со мной это случается также, когда игра идет классическая, размеренная: плавные переходы, ровные, текучие ряды камней го тоже могут унести меня туда, на мой луг.

— На луг?

— Да. Это место, в которое я перехожу. Так я и узнаю, что минуты отдыха пришли.

— Это настоящий, реальный луг? Он существует в действительности?

— Да, разумеется.

— Луг, на котором ты когда-то бывал? Любимое, запомнившееся тебе место?

— Я не могу его помнить. Я никогда не бывал на нем в умаленном, сжатом состоянии.

— Сжатом?

— Понимаете… Когда я живу только в своем теле и не отдыхаю.

— Так, значит, ты считаешь, что нормальная, обычная жизнь — это умаленное, сжатое состояние?

— Я думаю, что то состояние, когда я отдыхаю, — нормально. А это, теперешнее… оно временное и… ну да, сжатое.

— Расскажи мне об этом луге, Никко.

— Он треугольной формы. Склоны его уходят вверх, в вышину. Трава там высокая, пышная. Животных нет. Никто и ничто никогда не топтало этой травы, не приминало ее, не использовало как пищу. Там растут цветы, в воздухе чувствуется легкое теплое дуновение… Блеклое небо. Я всегда рад вновь превратиться в траву.

— Ты бываешь травой?