Шифр Шекспира полностью

— Ваше оружие будет возвращено, мистер Перл, когда вы соберетесь уходить, — сказала Атенаида и повернулась ко мне: — Бумаги Гренуилла как-то со всем этим связаны. Их искала Розалинда Говард — теперь ее нет. Потом за ними являетесь вы, и Максин умирает. Почему?

Мне нечего было предложить в ответ, кроме правды. Я с силой стиснула томик Чемберса.

— Вам слово «Карденио» о чем-нибудь говорит?

— Потерянная пьеса? — На ее переносице дрогнула жилка.

— Прошу, Атенаида, позвольте мне взглянуть на бумаги Гренуилла.

— Карденио, — повторила она, перекатывая слоги во рту, словно пробуя. Потом вдруг прошла к одной из боковых витрин и набрала код.

От стены отделился биометрический сканер. Атенаида приложила к нему палец. Раздался щелчок, и витрина, дохнув музейным холодком, откинулась на петлях. Атенаида вынула из тайника тонкую голубую папку и отнесла на широкий квадратный стол в центре зала.

— Полагаю, раз уж вы знаете о Гамлете, то прочли все архивные материалы о Гренуилле?

Я кивнула.

— Когда он выехал из Томбстона, то оставил у себя только смену одежды и несколько книг. Никаких бумаг среди них не было.

— Что, совсем?

— По крайней мере известных ему. После отъезда на имя Гренуилла пришло письмо, и хозяйка дома его сохранила. Ее называли Блонд-Мари, иначе — Золотой Доллар. Миссис Хименес она приходится прапрабабкой, хотя та старается не афишировать, каким ремеслом занималась ее прародительница. Блонд-Мари так и не открыла письма. — Атенаида вытащила старый конверт, надписанный поблекшими лиловыми чернилами, с британской печатью и маркой лондонского почтамта. Верх конверта был надорван.

— А говорите, его не открывали.

— Да, до прошлой недели, — ответила Атенаида. — Это сделала наша общая знакомая. — Она вытащила пару архивных перчаток.

Я подняла глаза.

— То есть Роз?

— Если этим мушиным жужжанием вы обозначаете профессора Розалинду Говард, тогда — да. — Атенаида извлекла лист кремовой бумаги и бережно его развернула. — Она обещала Хименесам уйму денег за это письмо, а потом исчезла, сказав, что Гарвард будет рад его приобрести. Хименесы не поверили. Когда три дня спустя я появилась у них с чековой книжкой в руке, они решили, что ждали достаточно.

Она отступила на шаг и поманила меня к столу.

— Прочтите его, будьте добры. Вслух.

Почерк был изящным и воздушным, словно паутина.

— Писала женщина, — сказала я, поднимая глаза.

Бен тоже придвинулся к столу. Атенаида кивнула, и я начала читать:

«20 мая 1881 г.

«Савой», Лондон

Дражайший Джем…»

Я осеклась. «Джем» — старое английское сокращение от «Джереми». Дамы викторианской эпохи могли называть детским прозвищем, да еще в таких теплых выражениях, только мужей, братьев или сыновей.

«Теперь, когда день нашей встречи уже недалек, меня все чаще объемлет волнение, словно изысканная лиана-душитель далекого Конго…»

Метафора была проникнута потаенной, вкрадчивой викторианской чувственностью. Стало быть, Джем не мог быть ни сыном, ни братом. Муж?

« Как ты велел, я отправилась в Лондон — разузнать о возможных сношениях между семействами Говардов и Сомерсетов. Полагаю, ты, подобно мне, сочтешь результаты поисков весьма интригующими. К несчастью, обнаружилось немало подробностей самого постыдного свойства. Я дерзну описать их с мужской откровенностью, только чтобы сообщить факты, и надеюсь, ты воспримешь мои строки именно в таком ключе.

Поначалу я предположила, что Сомерсет — графство, однако это привело меня лишь на плато Отчаяния, голое, как ледяные пустыни Арктики. Подсказка библиотекаря отослала меня к «Дебретту» и спискам пэров.

Итак, я узнала, что во времена короля Якова существовал граф Сомерсет, а его фамилия была Карр, — одно это совпадение разожгло мое любопытство».

— Карр, — пробормотала Атенаида. — Карденио. — Она посмотрела на меня круглыми глазами. — И в самом деле, прелюбопытно.

Я продолжила чтение. От многочисленных подчеркиваний текст выглядел неуместно фривольным.