Семья приняла доводы поэта, но намекнула, что при некоторых обстоятельствах принято делать исключения. Рассмотрев эти обстоятельства, он согласился. Этому поспособствовало и то, что граф Суффолк, будучи лордом-гофмейстером, имел право распоряжаться театрами. Однако на Шекспира больше подействовал не кнут, а пряник.
— «Дон Кихот»? — Теофил, лорд Говард де Вальден, не верил ушам. — Чем Серватес так его привлек?
Книгу только что перевели. Ее обсуждал весь мало-мальски читающий люд, а в посвящении переводчика стояло имя Тео, поэтому он относился к ее успеху с долей собственнического интереса.
— Сервантес тут ни при чем, — досадливо ответил его престарелый родич. Внучатому племяннику явно не хватало ловкости ума.
— Тогда кто при чем? — спросил Теофил.
— Переводчик, — бросил его отец, Суффолк.
Тем вечером Тео выдавил признание из порядком запуганного Томаса Шелтона. Переводил не он, хотя льстивый пролог, посвящающий книгу Теофилу Говарду, принадлежал его перу. Основную работу проделал брат Томаса Уильям, но под собственным именем он печатать ее не мог, поскольку был иезуитом и жил в Испании, о чем двоюродный дед Тео отлично
знал.
— Как он туда попал? — вскинулся Тео.
— Лорд Нортгемптон отправил, — запинаясь, пролепетал Шелтон.
Как всегда, старик оказался прав. Мистер Шекспир с головой ушел в Сервантеса.
Чуть позднее Нортгемптон прослышал наконец о запретном увлечении внучатой племянницы Робертом Карром. «Это не увлечение! — кричала Франсес, плача и заламывая руки. — Мы любим друг друга!» Впрочем, ее слова не разжалобили ни Нортгемптона, ни Суффолка. Королевский фаворит в сравнении с королевским сыном проигрывал во всем: ни престижа, ни надежности. С другой стороны, и фаворита нельзя было сбрасывать со счетов как источник власти и благосостояния. Король любил устраивать браки своих любимцев. К женам он не ревновал и бывал склонен к щедрым жестам. Однако королевская приязнь не вечна — она длится, лишь пока он сидит на троне. Стоит принцу сменить его, как всякая связь с Карром может стать губительной.
Франсес перевела взгляд с отца на его дядю и, пошатываясь, вышла из комнаты.
Пришел октябрь, пора яблок и листопада, а принц Генри неожиданно слег с лихорадкой. Две недели спустя, в начале ноября, он скончался. Когда слухи о том, что принц был отравлен, наводнили остывшую землю, Нортгемптон вызвал Франсес к себе и смерил мрачным взглядом. Она, не дрогнув, его встретила.
Отныне их путь был ясен. Принц умер, и Говарды сделали ставку на Карра, еще больше настаивая на расторжении первого брака Франсес.
Когда же в декабре на стол графа Суффолка легла новая пьеса Шекспира под названием «Карденио», они поняли, какую заварили кашу.
С названием вышел каламбур, но не из тех, которые дозволено выносить на публику. В пьесе, созданной, чтобы очернить принца, «Карденио» было слишком созвучно «Карру». Что еще хуже, Карденио был романтическим героем, спасавшим героиню из сетей злодея-принца. Он должен был олицетворять ее мужа, Эссекса, но теперь этого никто не заметит. Кое-где уже пробегал слушок, что Франсес изменяла принцу с королевским фаворитом, а после пьесы об этом заговорит вся страна. Даже замена имени теперь никого не спасет: «Дон Кихота» читали повсюду, и сюжет узнается под любым соусом, как бы ни звали героев.
Мистеру Шекспиру было велено отозвать пьесу.
Вышло так, что он не успел дать ответа, а кто-то уже нашептал королю в уши о готовящемся представлении по новой книге этого испанца, Сервантеса. Король приказал закончить пьесу ко дню свадьбы его дочери, чтобы включить премьеру в перечень торжеств. Даже Суффолк не посмел пренебречь волей короля, и в январе «Карденио» был сыгран при дворе. Граф, чуть не дымясь от злости, позаботился о том, чтобы злосчастный спектакль больше не играли. Однако забвение было недолгим: в июне того же года «Слуги короля» объявили, что пьесу покажут еще раз, на широкой публике, в театре «Глобус». Мистеру Шекспиру было повторно велено остановить постановку.
По неуточненным причинам мистер Шекспир отказал.
Чудным июньским полднем темноволосая женщина, держа за руку пятилетнюю дочь — смуглую, как цыганочка, — поднималась на средний ярус театра.
— Чья? — еще недавно допытывался Уилл. — Чья она?
— Ее зовут Розалинда, — ответила мать. — Коротко — Роз.
— «Издержки духа и стыда растрата», — простонал он. От этих слов ее до сих пор бросало в ярость.
Девчушка завороженно разглядывала зрительские ряды, посасывая апельсин. Она еще никогда не бывала в театре.
— А мы его увидим? Мистера Шекспира?
— Потом, — в сотый раз ответила ее мать.
Она и сама не была здесь почти вечность — успела забыть запахи разгоряченных тел и помады, сластей и пирожков в руках маленьких разносчиков — не намного старше ее дочери. И цвета: серо-голубые куртки подмастерьев — и тут же радугу господских шелков и мишурную роскошь шлюх.
Шекспир, как всегда, на своем любимом месте — среди актеров в уборной позади сцены. Разглядывает зрителей. Смотрит на нее.
