Палач у плахи напрягся. Через миг его рука взметнулась вверх, размахивая вырванным из груди священника сердцем. Струйка крови дугой брызнула в толпу. На зрительских скамьях юноша с золотыми локонами закрыл ладонью лицо, но одна блестящая капля упала ему на манжету. Юноша побледнел.
— Сердце изменника! — прокричал палач. По этому знаку толпа должна была поднять одобрительный рев, но его не последовало. Глядя, как юный дворянин бледнеет от ужаса при виде крови на рукаве, народ угрюмо зашушукался.
Граф присмотрелся. Лицо соседа-юноши было ему знакомо, да и самого его он как будто узнал. Верно, кто-то из Шелтонов, а вот имя вылетело у него из головы. Что ж, если Шелтон — значит, почти свой. Граф наклонился перемолвиться словом с внучатым племянником Теофилом, когда второй Шелтон стал пробираться через скамьи к брату.
В этой зловещей тишине поднялся Нортгемптон.
— Узрите сердце изменника! — вскричал он. Его голос звенел, как струна, лицо прорезали суровые складки. Он смотрел точно на юношу.
Граф поклялся себе искупить жертву отца Гарнета — разумеется, за чужой счет. Если один священник погиб от его интриг, другой вполне сможет взять вину на себя. Поп за попа. Кто лучше подойдет для этой цели, чем юнец, отмеченный кровью плахи?
Темноволосая женщина тоже заметила снизу, как рукав Уилла запятнала кровь, как его лицо исказилось от ужаса. Потом ее взгляд уловил движение в рядах. Поверху замелькала такая же златокудрая голова. К Уиллу пробирался один из братьев, одетый в желтое — цвет Говардов.
Она стала протискиваться вперед, но брат ее опередил. Он нагнулся к самому уху Уилла и что-то сказал ему. В лице юноши произошла перемена: было видно, как осознание этих слов, словно искра, разгоралось в нем и переросло в огонь, поглотивший без остатка его недавний ужас. Подняв экстатический взгляд на Нортгемптона и вытянув руку с окровавленной манжетой, юноша хрипло выкрикнул, вторя палачу:
— Узрите сердце!
В этот миг она поняла, что окончательно потеряла его, и опустила руки.
Сидевший в заднем ряду Шекспир встретился с ней глазами.
Они оба его потеряли.
Ее затошнило. Согнувшись в рвотном позыве, она не заметила оглобли, потеряла равновесие и упала на колено. Первый удар пришелся ей по спине, а второй чуть не угодил в голову. Потом чьи-то сильные руки рванули ее кверху, помогли подняться.
— Не можешь смотреть, как вершат правосудие, — сиди дома, — произнес какой-то добряк шотландец.
«Правосудие»! Смерть и муку, настоящее и будущее — вот что она видела. Однако не смерть вызвала у нее тошноту, а новая жизнь.
Она носила дитя. Чье — не знала сама.
«Два друга, две любви владеют мной…»
И, накинув на голову капюшон, женщина побрела с площади.
Сидя в кухне на окраине Капитолийского холма, я вглядывалась в лежащий передо мной листок, снова и снова перечитывая подчеркнутые строки. «Мисс Бэкон была права. Права и еще раз права».
Меня как будто унесло под потолок. Ведь если Офелия считала мисс Бэкон правой, это еще ничего не значит, убеждала я себя словно со стороны, а у самой кровь стучала в висках от волнения и страха.
— Прочти письмо, — попросил Бен.
Это оказалось непросто. Бумага была скомкана и густо запятнана побуревшей уже кровью. И задолго до сегодняшней ночи неведомые дожди или слезы кое-где смыли буквы и целые слова.
