Шифр Шекспира полностью

«Меня, долгое время носимого по волнам сомнения и беспокойства, прибило наконец к берегу полного с вами согласия. Кое-что из воздушных замков, или, как вы их называете, небылиц и безделок, которые некогда создала наша химера, не должно раствориться во мраке Всепоглощающей Ночи.

Я исключил бы только испанскую пьесу».

— «Карденио», — догадался Бен. Я взволнованно кивнула.

«Немало из-за нее разгорелось распрей, да и графиня, все еще заточенная в Тауэре, просит избавить ее от новой порции мук. Поскольку сия дама ныне почти моя родственница, я обязан соблюсти ее волю, о чем моя дочь не перестает ежедневно мне напоминать. Посему я счел своим долгом писать в Сент-Олбанс, умоляя простить нас за молчание последних дней.

Коль скоро вепрь уже не может яриться, Вам осталось задобрить лишь борова. Для муравьиной работы — собирать и отделять зерна от плевел — мистер Джонсон пригоден ничуть не хуже других и, без сомнения, лучше большинства, хотя и не настолько хорош, как он себя полагает. У него по меньшей мере была возможность поупражняться, когда он проделывал этот труд ради автора, которого почитает превыше всех прочих, — себя самого. Однако за работой он будет стрекотать без умолку, как сорока, не заботясь о том, какие несуразности и насмешки сорвутся с его языка. Если вы способны это вынести, способны дирижировать этим человеком-хором, быть посему.

Решение я перекладываю в ваши умелые и самые сладостные руки».

— Первое фолио! — возопил сэр Генри. — Он говорит о том, чтобы назначить Джонсона редактором первого фолио!

— И о том, чтобы вычеркнуть из списка «Карденио», — добавила я.

— «Ваш вечный и преданный друг»… — Я указала на подпись. Крупными, четкими буквами с инициалом в вензелях, достойных короля, посреди страницы в трех четвертях от края стояло… «Уилл».

По машине эхом прокатились удивленные возгласы.

«Самому сладостному из эйвонских лебедей»… от Уилла? Если в письме говорилось о первом фолио, одним из них должен быть Шекспир. Но которым?

— Эйвонский лебедь есть только один, — произнес сэр Генри после минутной паузы. — А вот Уиллов полно, как грязи. Взять хотя бы Уильяма Герберта, графа Пембрука. Старшего из «непревзойденных». Златокудрого юношу из сонетов.

— Или Уильяма Тернера, — подхватил Бен, глядя на меня. — Но если Шекспир — лебедь, почему письмо не исчезло вместе с его остальными бумагами? Зачем его держали в Уилтоне?

Шестеренки у меня в голове поворачивались с большой натугой. В мыслях без конца всплывало лицо мертвой женщины. Позади, в Уилтшире, несся во все концы вой сирен. Где-то там прятался человек, которому ничего не стоило задушить миссис Квигли и осыпать ее перьями.

— Есть еще один кандидат в Лебеди, — сказала я глухим голосом. — В этом случае ясно, почему письмо было здесь… Мэри Сидни. Графиня Пембрук. Мать «непревзойденных».

Сэр Генри фыркнул, но я не обратила на него внимания, неотрывно глядя на бумажный листок у себя в руках, словно он мог растаять. Это письмо стоило человеку жизни, так что случайности быть не могло. Не должно было быть.

— После смерти брата она сохранила фамилию Сидни и родовую символику: наконечник стрелы, иногда называемый острием копья. Кроме того, она взяла себе и личную эмблему Филиппа — лебедя, которую он получил от французских литераторов-протестантов. Они его обожали. — Я подняла голову. Сэр Генри, оказалось, буравил меня желчным взглядом. — По-французски Сидни звучит похоже на «cygne».

— Что значит «лебедь», — проговорил Бен с огоньком в глазах.

— Что значит «чушь»! — отрезан; сэр Генри.

Машина замедлила ход. Сделав большой круг, мы вернулись на главную лондонскую трассу, а влившись в нее, взяли направо.