Но он сразу же стал отверженным. Уильям и особенно Читах все время обижали его: волочили по земле, кусали, не подпускали к столу для кормежки. В ответ на подобное обращение Пух начинал раскачиваться или впадал в оцепенение. Тогда решили использовать последнее средство: показать его Тине. Она отнеслась к нему очень хорошо, но Пух, казалось, возненавидел всех шимпанзе и не хотел общаться с ними. Мы понимали, что, если не проявить некоторой твердости, Пух никогда не сможет нормально общаться со своими сородичами. Поэтому, пусть и против его воли, мы оставили его с Тиной. И хотя у нее хватало забот с одним Хэппи, в обращении с Пухом Тина проявляла необыкновенное терпение. Однажды, устраиваясь с Альбертом и Хэппи на ночь в гнезде, Тина заметила, что Пух остался внизу и раскачивается, сидя в траве возле дерева. Она тотчас спустилась и попыталась успокоить его — безрезультатно. Тогда она крепко схватила его за руку и поволокла за собой на дерево. Но стоило ей выпустить руку Пуха, как он вознаградил ее усилия тем, что, скатившись с дерева, снова уселся в траве и начал исступленно раскачиваться.
На другой же день после возвращения я по привычке взяла на себя заботу о шимпанзе. Мне стало жаль Пуха: он был таким одиноким и несчастным. Почувствовав мою слабость, Пух стал постоянно пользоваться этим. Первое время я носила его на руках и разрешала сидеть у себя на коленях, крепко прижавшись. Я интуитивно чувствовала, что забота и внимание — лучшее средство против невроза Пуха.
Между тем Пух все больше привязывался ко мне. Если мы совершали прогулки, он ни на шаг не отходил от меня. Разборчивый в еде, он всегда оставался худым и костлявым, но постепенно с моей помощью стал набирать вес. У него появился интерес к тому, что происходит вокруг. Иногда во время игры он вознаграждал меня приглушенным смешком или типичной для шимпанзе гримасой «игрового лица» с широко открытым ртом. Больше всего ему нравилась игра в «маленьких свинок». Даже после того, как я в двадцатый раз говорила ему, что «последняя свинка ушла домой», он продолжал совать мне в лицо свои розовые пальчики, требуя продолжения игры. Я уставала от этих забав раньше Пуха и старалась чередовать игру с более спокойным занятием — обыскиванием. Едва я начинала перебирать и чистить его мягкую шерстку, как тут же чувствовала, что тельце его расслабляется. Если обыскивание продолжалось достаточно долго, Пух погружался в легкий сон.
Благодаря его привязанности ко мне и моему постоянному вниманию нападки со стороны Уильяма и Читаха значительно уменьшились. Этому способствовало также растущее чувство уверенности в собственных силах — бывали случаи, когда Пух даже осмеливался проявить характер. Если же его все-таки обижали или оставляли одного, я тотчас пыталась переключить его внимание, увлечь игрой или каким-нибудь другим занятием, чтобы он не впал в депрессию. Казалось, что теперь, когда рядом появилось существо, способное защитить и успокоить его, мир стал иным для Пуха. Он начал подражать другим шимпанзе и участвовать в их играх. К полудню, когда я уходила с территории резервата, Пух оставался с Тиной, Хэппи и Альбертом. У них он учился различать съедобные плоды и другие части растений, которые росли в Абуко.
Наши ежедневные прогулки по территории резервата стали гораздо увлекательнее, так как теперь группа состояла не из трех, а из восьми обезьян. В группе еще не было бесспорного лидера, хотя Читах благодаря своим размерам и характеру более других претендовал на эту роль. Все шимпанзе, за исключением Уильяма и Тины, боялись Читаха и относились к нему с почтением. Впрочем, если его поведение становилось чересчур агрессивным, обезьяны объединялись и давали ему отпор. Больше всех боялся Читаха Альберт, который к тому времени стал регулярным посетителем загона для обезьян. Однако их кратковременные ссоры никогда не были серьезными, и, как правило, через несколько минут после потасовки оба недавних соперника миролюбиво играли, кормились или обыскивали друг друга. Среди шимпанзе не было постоянных партнеров по играм. Хотя Уильям и Читах были близкими товарищами и относились друг к другу с заметным уважением, Уильям играл с Читахом не чаще, чем с малышами или Тиной.
В Абуко не водились хищники, которых следовало бы остерегаться. Единственной реальной опасностью были змеи, и шимпанзе проявляли по отношению к ним здоровый инстинктивный страх. Иногда идущий впереди группы шимпанзе скрывался за очередным поворотом петляющей тропы и вдруг, неожиданно возвратившись, поспешно карабкался на дерево или хватался за меня. Бесшумно подкравшись, я обычно обнаруживала впереди змею, растянувшуюся поперек тропы или свернувшуюся клубком возле нее. В таких случаях я изображала преувеличенный ужас и тоже спешила ретироваться. Мы либо делали большой крюк по лесу, чтобы обогнуть опасное место, либо ждали, пока змея уползет прочь.
