Вадим, несмотря на утро субботы, много разговаривает о делах: названия, цифры, его сухие четкие реплики. В третий раз слышу фамилию «Дёмин», но теперь уже плюс-минус в контексте. Если бы можно было заткнуть уши, чтобы не слышать и не вникать — я бы так и сделала. Что угодно, лишь бы не понимать, что речь идет об, очевидно, очень крупной сделке, где счет идет и близко не на такие цифры, как раньше. Что-то связанное с логистикой, «золотой маршрут», который позволит Вадиму взять под контроль основные артерии грузоперевозок в Европе. И тот нидерландский транспортный хаб — это только вершина айсберга, потому что большая часть уже так или иначе у него в руках. Дальше — правильная спайка, сведение под одну структуру. Загадочный Дёмин, насколько я понимаю, как раз по этой части.
Слава богу, к тому времени, как мы подъезжаем к огороженной территории — она огромная, какая-то вообще бесконечная! — Вадим не успевает перейти к деталям. Сбрасывает, обещает перезвонить и помогает мне выйти.
Свежий воздух пьянит.
Пока идем по дорожке, навстречу спешит мужчина в годах, здоровается.
Они заводят разговор о каких-то ремонтных переделках, я, секунду помедлив, пытаюсь отойти, но Вадим перехватывает мою ладонь, сплетает наши пальцы. Сжимает, продолжая обсуждать манеж и какого-то, блин, кабана-хулигана.
А я просто иду рядом и таращусь на наши руки.
И сжимаю сильнее, чтобы убедиться, что не сплю — мы правда держимся за руки, боже. Совсем как обычная парочка. И мне от этого мурлыкать хочется, как сытой кошке на хозяйских коленях. Но просто иду тихонечко рядом, замечая — и от этого щемит в горле — что Вадим нарочно идет чуть медленнее, чтобы мне не пришлось бежать за его семимильным шагом.
— Я пойду переоденусь, — кивает на большой двухэтажный дом в стороне основной территории, — а Николай пока найдет тебе нормальную обувь.
Я рассеянно киваю.
— А как вас по имени отчеству? — спрашиваю улыбчивого мужчину, который, пока мы идем к хозяйственной застройке, показывает, где тут что: манежи, длинное здание конюшен, вольеры для животных, бассейны — их здесь несколько.
— Николай Викторович, но можно просто Николай, — он довольно простой, но явно знает формат поведения с гостями собственника. — У вас какой размер, Кристина Сергеевна? Тридцать шесть?
Киваю.
Он ненадолго скрывается в пристройке рядом с домом для работников, и возвращается с парой резиновых сапог симпатичного не яркого красного цвета. Переобуваюсь, делаю пару шагов и довольно улыбаюсь — так и правда удобнее.
— Чаю хотите? Маша как раз заварила, со смородиной и клюквой.
— Хочу. — Несмотря на полный кайф от природы, на улице все-таки конец января. И даже с оглядкой на аномальное для этого времени года тепло, у меня все равно немного мерзнут пальцы.
Николай Викторович снова уходит, а я тем временем прогуливаюсь до вольеров. Здесь много свободного места — животным явно есть где размяться, а в павильоне с птицами (хотя я вижу здесь только сову) столько пространства, что при желании, могла бы полетать и я.
Мое внимание привлекает самый крайний вольер — как будто немного в стороне остальных. Пока иду к нему, меня догоняет смотритель, вручает чашку с душистым чаем, об которую я с наслаждением грею ладони. Пока идем — рассказывает, что животных привозят на адаптацию после ветеринарной клиники, чтобы они окрепли и могли вернуться в дикую природу. Со слов Николая Викторовича, Вадим делает это все просто потому, что может и хочет, никак не афишируя «в массы» и для картинки благородного меценатства.
И все это настолько не ввяжется с образом бессердечной, убившей моего отца скотины, что я списываю этот маленький рассинхрон на ошибку в матрице. Меня он ведь тоже пока не обижает.
— А что там? — спрашиваю смотрителя, когда мы уже почти подходим к последнему вольеру, а оттуда до сих пор не раздается ни звука.
— Каракал.
Мы становимся напротив, я пытаюсь смотреться в глубину, потому что места здесь действительно много, а животное, судя по всему, забилось в самый угол. Через секунду нахожу ее взглядом — свернувшуюся клубком, низко прижавшую морду к подстилке из сена и с ушами, заложенными назад в типичном выражении злости любой кошки. Каркала замечает нас и начинает громко шипеть, обнажая длинные белоснежные клыки.
— Эй, привет… — Я присаживаюсь на корточки, почему-то решив, что если буду одного с ним «роста», животное перестанет видеть во мне опасность.
— Ее недавно привезли, — рассказывает Николай Викторович. — Забрали у одного садиста: держал экзотических животных в собачьих клетках, измывался. Я бы его сам в ту клетку посадил хоть на денек.
Теперь я и правда вижу на морде шипящего каракала глубокие борозды от шрамов.
И она выглядит очень худой, хотя о ней здесь наверняка хорошо заботятся. Под коричнево-рыжей шкурой еще проступают ребра, лапы кажутся тоньше обычного, хотя я понятия не имею, какими в норме должны быть лапы каракалов, потому что буквально впервые вижу его вживую.
— Никого к себе не подпускает, — объясняет мужчина, пока я пытаюсь издавать какие-то ласковые звуки, чтобы немного ее успокоить и задобрить.